Громбелардская легенда - Феликс В. Крес

Она его не слушала.

— Ау-у-у! — хрипло произнесла она. — Бойня…

Посланник встретился с ее затуманенным взглядом. Девушка была одурманена сражением и картиной побоища. Она подняла свое копье и коснулась острия щекой. На лице осталась отчетливая красная полоска. Она поглаживала древко рукой, глядя по сторонам. Потом провела языком по губам.

— Ау…

Готах подумал, что эта женщина, возможно, в следующее мгновение испытает на его глазах истинное чувственное наслаждение, какого не даст ей ни один мужчина. Она присела и, прикрыв глаза, дотронулась до трупа, не стыдясь того, что чувствует.

— Нет… — тихо сказала она. — Уже нет.

Она ерошила пальцами мокрые волосы убитого. Готах хотел уйти.

— Останься, — сказала она уже нормальным голосом. — Нужно…

— Прикажи собрать тяжелораненых в одном месте, Хель-Крегири, — прервал он ее. — Имперских тоже, — подчеркнул он.

Сидя на корточках, она слегка раскачивалась вперед и назад.

— Тяжелораненые останутся здесь, — заявила она. — Закон гор, ваше благородие… Каждый, кто приходит сюда, хорошо знает, что ему придется уйти так же, как пришел, без чьей-либо помощи. Или, может быть, ты сделаешь так, чтобы они начали ходить?

— Я уменьшу их страдания, Хель-Крегири.

— О, для этого не нужно быть мудрецом-посланником, — заметила она.

Девушка встала, забрав свое копье.

— Для этого вовсе не нужно быть посланником… — повторила она с мрачным весельем.

Он молчал.

— Ты не изменишь гор, ваше благородие, — продолжала она уже без улыбки. — Помоги моим раненым. Если тебе хватит сил, помоги и имперским. Они прекрасно сражались. Облегчи страдания тем, кому сможешь, но помни: если бы даже для многих была надежда, никто их не понесет. Впрочем… куда, скажи? В Громб, на виселицу? Нет? Так, может быть, на горные заставы, туда? — Она показала на иззубренные вершины и утесы.

— Прикажи развести костер, — сказал Готах.

Он повернулся и пошел туда, куда сносили раненых.

Да, он не в силах был изменить горы и их законы. Впрочем, такие законы эти люди приняли сами; то были законы Шерни. Законы всего.

Ведь… он с легкостью мог спасти умирающих и облегчить всем страдания! Несколько слов, один жест… Каждый из посланников рано или поздно оказывался перед подобным искушением. Но Шернь была Шернью, а мир — миром. Если бы Полосы пожелали вмешаться в дела мира, они сделали бы это без его желания, помощи и воли.

Люди должны были умирать. Это не было делом ни Шерни, ни ее посланников.

Закон всего. Чтобы могло существовать все — каждый из составлявших его элементов должен был занимать свое место.

Собрали сломанные древки копий, немного арбалетных стрел, полили все это водкой — и с немалым трудом разожгли огонь. Посланник приказал отварить какие-то зелья. Напоенные коричневым отваром люди перестали стонать — потом одни начали улыбаться, другие напевать… Третьи разговаривали с кем-то, кого рядом не было.

Отваром других зелий промыли раны.

Хель-Крегири пришла под конец, когда он перевязал уже всех. Она показала ногу, обмотанную тряпками.

— Ерунда, — отмахнулась она. — Водкой выжгла. Но завтра мне тяжело будет бегать. Можешь чем-нибудь помочь?

Повязка пропиталась кровью. Она еще не присохла к ране, и он без труда ее размотал. Острие меча гладко разрезало кожу и не слишком глубоко — мышцы.

— Хорошие клинки у солдат, — оценил Готах. — Рана чистая и должна легко зажить. Время от времени промывай ее водой. Могу дать тебе завтра снадобья для питья, можно их и жевать. Они смягчат боль, но слегка одурманят тебя, Хель-Крегири.

— Нет уж. Предпочитаю быть хромой, но не глупой.

— Боль тоже мешает мыслить, — заметил он.

Он смочил тряпки в своем отваре. Девушка подтянула выше разодранную юбку, открыв темные волосы внизу живота… и посланник остолбенел. Он долго разглядывал розово-красные закоулки женского тела, ибо уже забыл, что женщины там — такие…

— Эй, мудрец! — нетерпеливо сказала она. — Перевяжешь мне ногу или как?

Внезапно смутившись, она прикрыла срам ладонью, хотя обычно о подобных мелочах вообще не вспоминала — в горах для этого не было места. Готах нахмурился, удивленно прислушиваясь к начавшему сильнее биться сердцу. Он промыл рану и перевязал ее.

— Хель-Крегири, — неожиданно сказал он, поскольку сказать было необходимо, — я калека. Понимаешь? Я живу своими воображаемыми представлениями о людях и мире. Но, кажется, я уже не знаю… забыл…

Он замолчал.

— Ты была права, говоря о законах гор, — наконец закончил он. — Я знаю только законы всего.

Она не ответила.