Томас Рифмач - Эллен Кашнер

Над быстрой речкой верный Том

Прилег с дороги отдохнуть.

Глядит: красавица верхом

К воде по склону держит путь.

Зеленый шелк — ее наряд,

А сверху плащ красней огня,

И колокольчики звенят

На прядках гривы у коня.

Она сказала: «Прощайся с луной,

Прощайся с солнцем и шумной листвой.

Ты целый год проведешь со мной,

Срединный Мир не увидишь ты.

Что б ни увидел ты вокруг,

Молчать ты должен, как немой,

А проболтаешься, мой друг,

Так не воротишься домой!

Какие же песни петь в Эльфийской Стране, там, где все песни — правда, а все предания — история?

Я видел, как влюбленные гуляют по волшебным полянам, руки их ласковы, а лица сияют, ноги легко ступают по траве, в которой среди пятен тени то и дело вспыхивают крохотные цветы, и оттого кажется, что они шагают прямо по звездному небосводу. Некоторых я почти узнавал: Ниам Золотая Коса с ирландским Оссианом, Прекрасный Окассен с Нежной Николетт, двое царственных мужей в доспехах рядом с изящной веселой королевой… другие лица, причудливо одетые люди, за каждым из которых стоит целая история… Надо ли теперь, когда все они обрели покой, ворошить все снова?

Я не знаю, верно ли, что все эти истории пришли к своему завершению, или это только иллюзия прекрасной Эльфийской Страны, игра эльфов, произведение искусства?

Я не мог разговаривать с ними.

История может начаться с любого места, какое выберет ее создатель. Моя начинается под Эйлдонским Деревом, на склоне самого восточного из Эйлдонских Холмов. Так странно сидеть одному, в тишине и покое.

Если у меня и были какие-то мысли, то лишь о том, какой я сумасшедший, если снова и снова ухожу отсюда. Здесь жили те, кого я любил, кто ничего не хотел от меня, кто заботился о том, холодно мне или жарко, голоден я или сыт, весел или грустен. Они волновались из-за меня самого, а вовсе не из-за моей музыки. Под «ними» я понимал, наверное, только Мэг и Гэвина, потому что у нас с Элсбет выросло нечто большее, чем доброта и забота.

Это случилось помимо моей воли. Да, она мне нравилась, я хотел ее и, когда добился, желание не угасло.

Элсбет разительно отличалась от тех дам и доступных женщин, которых я знал. Такой яростной самостоятельности, такой естественной невинности я еще не встречал. Легкомысленная, дразнящаяся девчонка вдруг исчезла, осталось доверившееся мне птичье гнездо, заполошно бьющееся сердечко, которое я держал в руках… Все осталось при ней — и остроумие, и искристый огонь в глазах, просто она больше ничего не скрывала. С ней было так, словно мне задали вопрос и я удачно ответил на него. Я вдруг обнаружил, что хочу проводить с ней все время: говорить, смотреть на нее, позволять ей высмеивать меня. Я хотел защитить ее от всего, даже от себя самого, пожалуй.

Дошло до того, что я не мог спокойно думать об Элсбет. Стоило мне попытаться, и я тут же терял дистанцию вместе с мыслью, потому что думать о ней означало немедленно увидеть ее и покончить со всеми раздумьями.

Вот почему я решил поскорее вернуться ко двору намного раньше, чем собирался. Нужно было еще сочинить песни для рождественских пиров и мелодии для танцев. Я замечтался.

Какой-то отблеск на склоне холма привлек мой взгляд. Казалось, своими грезами я вызвал королевский двор, и он явился за мной прямо сюда. По бровке холма ехала дама на великолепном белом коне. Она была уже совсем близко, серебряные колокольцы украшали гриву и повод коня. Их нежный перезвон заглушал дальнее бормотание реки, а копыта отчетливо стучали по сухой земле.

Я вскочил на ноги, лихорадочно вспоминая придворные манеры. Дама цвела, как весна, на фоне жухлой осенней травы. Одеяние ее было зеленым, как молодая листва, а распущенные волосы — как солнечный свет поутру. Мир вокруг нее виделся грубой рамой для прекрасного полотна. Я тут же признал ее.

— Лилли! — сказал я, — Что ты, к дьяволу, натворила? Зачем ты явилась сюда? Дама рассмеялась, словно ручей зажурчал.

— Ну-ка, присмотрись получше, Томас! И не называй понапрасну имени Врага.

Я всмотрелся. Рядом с одной-единственной прядью ее волос паутина выглядела грубыми веревками, а алмазы — тусклой галькой. В золотом ореоле сияло лицо неописуемой красоты, в нем одновременно сошлись и ум, и доброта.