Ожог от зеркала - Александр Доставалов

Сначала вдруг залаяла собака.

Вокруг лагеря постоянно терлись несколько дворняг, но пустобрехов почти не кормили. В лихое время их могли, наоборот, съесть. Особенно этим отличался Свист, не делавший различий между собакой и поросёнком.

Как бы то ни было, но лаяли собаки необычно. Дворняг было три-две суки диковинной пегой масти и чёрный тощий кобель с издевательской кличкой Шарик. Сейчас ощетинились все трое, как если бы волка увидели. Пятились, роняя клочья слюны, истерично дергаясь вперед и тут же отступая ещё дальше, под защиту костров, к людям.

Как на грех, Тарас и Бредень ушли на реку вытягивать верши. Но поведение собак было настолько странным, что даже хорошо поддатые бродяги забеспокоились и вроде как чуточку протрезвели. Один из них ворохнул начинавшие уже тлеть угли, выплескивая пламя, да ещё веток подбросил, освещая неверными сполохами подходивший к поляне кустарник, другой, один из самых здоровых и тупых, мордой тяжелее Свиста, пошел к деревьям, почесывая живот. Руку он, однако, держал на рукояти ножа, что величиной напоминал мачете.

– Кого там черти, мать вашу, конь халявный... Ты, Сало?

Это действительно был Сало, крупный и толстый монах-расстрига, уходивший в лес за дровами. Хворосту он тащил целую вязанку, но собаки продолжали надрываться. Сало молчал, как-то странно, рывками приближаясь.

– С тобой есть что ли кто? – снова спросил верзила и перехватил поудобнее нож, вроде просто руку переложил, по-прежнему держа оружие за поясом, но из этого положения можно было как метнуть оружие, так и ударить, полоснуть клинком наотмашь. Тот, что сидел у костра, снова потянулся к фляге, к нему подошли ещё двое – но перелесок вокруг был пуст, а Сало, несмотря на молчание, всё же был своим, да и один он был, хоть и шёл не по-людски, дергаясь и одновременно приволакивая ноги, как если бы кто-то всё время подталкивал его изнутри, а собаки продолжали пятиться в истерическом лае, да и предупреждал школяр что-то насчет лая, и лаяли вроде как даже не на Сало, который мог и перемазаться в жире какого-нибудь поганого барсука, а лаяли на пустоту рядом с ним, впереди него, на примятую траву поодаль.

У костров как-то разом все стихло, только сидевший ближе всех бродяга булькал флягой, далеко запрокинув косматую голову. Некоторые уже заподозрили неладное, не понимая ещё, что именно угрожает и что требуется предпринять... Угрюмый мужик, сидевший далеко сбоку, вытащил из котомки пороховую гранату и принялся перекатывать её в пальцах, сумрачно вглядываясь в темноту. Ещё несколько человек взялись за оружие; лучники наложили стрелы, один из них громко икал, оглядываясь в сторону, противоположную собачьему бреху, но вокруг всё было спокойно. Внешне спокойно; однако разливалась по сторонам звенящая тревога, как бывает, когда чувствуешь пристальный, недобрый взгляд. Так смотрит в спину медведь, которого ещё не заметил охотник. Вспомнив о «бакалавре», Флейта потянул с пояса лосиный манок, служивший в банде сигналом, собираясь предупредить ушедших к реке. Та же идея, видимо, пришла в голову и Хвощу, что абсолютно трезвым шагом двинулся к опушке, не скрываясь, но и не спеша выходить на край поляны, кроме того, ненарочное это смещение привело к тому, что между ним и Салом оказался горящий костер. Раздался двойной гудок манка; ковыляющий Сало никак на него не отреагировал.

Основная часть банды всё-таки отдыхала, дожевывая текущее соком мясо и допивая кубки, налитые под собачий брех. Лениво тискали двух бабенок да пришлую шлюшку, прибившуюся накануне. Маринка сидела поодаль, приткнувшись к Мухе, обнимавшему её единственной рукой.

Собаки хрипели, захлебываясь бешеной слюной.

– Сало, ты один? – лениво повторил верзила, вытянув из-за пояса тесак, и настороженно поднял руку, отгораживаясь от бликов костра. Это было последнее, что он успел сделать. Сало дернулся, ускоряясь рваным движением, и верзилу качнуло, скрючило ужасом, матерый бандит скривился в детской гримасе, выронив нож и закрыв лицо руками. Удар пришелся ему под ребра, белые пальцы легко пробили плоть, как если бы верзила был из папье-маше. Мягкий всхлип умирающего никто не услышал, поскольку у костров началось нечто невообразимое.