Голем в Голливуде - Джесси Келлерман

Через четыре дня кровь еще не нормализовалась, но в отсутствие зримых симптомов недуга ординатор и страховка не нашли оснований оставлять пациента на больничной койке. Снабдив болеутоляющим, Джейкоба выписали на амбулаторное лечение. В коляске медсестра выкатила его из больницы, на костылях он допрыгал до ожидавшей его красной колымаги.

– Отлично выглядишь. – Найджел придержал дверцу.

– Видел бы ты того, кто это сделал.

Было решено, что выздоровление пройдет у Сэма. На квартиру Джейкоба заехали за вещами.

«Хонда» под навесом выглядела как-то странно. С помощью Найджела взбираясь по лестнице, Джейкоб сообразил: впервые за долгое время машину помыли.

– Ты, что ли, расстарался? – спросил он.

– Нет, – усмехнулся Найджел, нашаривая в кармане Сэмов дубликат ключа. – Наверное, какая-нибудь твоя подружка услужила.

Все, что доставили Субач и Шотт, – стол, кресло, компьютер, телефон, камера, принтер, роутер, блок питания – исчезло. Телевизор подключен, на прежнем месте. На стеллаже, репатриированном в гостиную, аккуратно выложены гончарные инструменты.

А вот коробки с бумагами от Фила Людвига и рабочий журнал пропали.

В ванной пахло сосной. Холодильник вычищен. На ковре спальни полосы от пылесоса, которого у Джейкоба отродясь не было. На тумбочке – застегнутая на молнию сумка с бумажником, ключами и бляхой.

Старый мобильник включен в сеть и заряжен на все пять делений.

На полу возле шкафа рюкзак. Внутри мешок с тфилин, куча фантиков, «глок» и обойма. И еще бинокль, к которому прилепили листок с тремя наспех начерканными словами:

Пользуйтесь на здоровье.

Хаос в квартире уже стал привычным, и восстановленный порядок обескураживал. Джейкоб торопливо побросал вещи в спортивную сумку. Закинув ее на одно плечо, а рюкзак на другое, Найджел пошел к машине. Джейкоб подскакал к стеллажу, где лежали инструменты. Скребки, лопатки, резак, набор ножей.

Не хватало одного ножа. Самого большого.

В дверях возник Найджел:

– Можем ехать?

– Поехали к черту.

Через дорогу припарковался белый фургон.

ШТОРЫ И НЕ ТОЛЬКО – СКИДКА НА МЫТЬЕ ОКОН.

За рулем сидел чернокожий незнакомец, такой рослый, что его голова целиком не вмещалась в рамку окна. На Джейкоба он, казалось, и не глядел, однако вскинул руку, когда тот, отъезжая от дома, ему помахал.

Сэм заявил, что будет спать на раздвижном диване, а кровать уступит Джейкобу. Еще больше он удивил сына, вручив ему пульт от новенького телевизора с плоским тридцатидюймовым экраном.

– Когда это ты сподобился?

– Я не ретроград.

– Ты же ненавидишь телевизоры.

– Будешь спорить или смотреть?

Через сорок восемь часов организм избавился от барбитуратов и наступила ломка.

На раскладном стуле Сэм сидел подле Джейкоба и болезненно морщился, глядя на сына. Джейкоба колотило и прошибало потом.

– Надо вернуться в больницу, – сказал Сэм.

– Н-ни… з-за что.

– Прошу тебя, Джейкоб.

– Н-надо п-пере… терпеть.

Руки так тряслись, что Джейкоб не мог приладить тфилин.

– Не стоит, если это ради меня, – сказал Сэм.

– Будешь спорить, – еле выговорил Джейкоб, – или поможешь?

Сэм зашел в изголовье кровати и, нагнувшись, придержал его руки, помогая ровно закрепить ремешки. От колючей отцовой щеки пахло душистым мылом, и Джейкоб остро почуял стоялую вонь своего немытого тела.

– Извини, – промямлил он.

Сэм ласково шикнул и тихо рассмеялся, прилаживая головной тфилин.

– Что? – спросил Джейкоб.

– Я вспомнил, как ты впервые их надел. – Сэм сдвинул коробочку левее. – На тебе они казались ужасно большими. Все, разговоры закончили.

Откинувшись на подушку, Джейкоб осилил главные благословения сокращенной службы, а потом молитвенник выскользнул из его рук.

Сэм осторожно приподнял ему голову и развязал тфилин. Затем снял с руки второй. Смочил полотенце и положил сыну на лоб, где кожаная коробочка оставила красный след.

Понемногу тремор стих, уступив место приступам тупой головной боли и бессилья, предвестникам хандры, эмоциональной тошноты в пандан к физической. Похоже, Сэм чуял эту угрозу, ибо как мог отвлекал сына праздной болтовней и нескончаемым потоком загадок и каламбуров.

Джейкоб сомневался, что словесные игры отразят полномасштабную атаку депрессии, однако невольно подпадал под обаяние Сэма, взбудораженного тем, что в кои-то веки не принимает, но сам проявляет заботу. Самодостаточность отца, о чьей настоящей жизни Джейкоб уже давно ничего не знал, на многое открывала глаза.

Сэм сновал в кухню и обратно, приносил сэндвичи с тунцом, питье и лед, а потом шаркал в ванную, чтобы освежить компресс и ополоснуть рвотное ведро.

Джейкоб понимал, что телевизор куплен специально для него, и пытался выразить признательность, выбирая программы, которые могли быть интересны отцу, – спорт и новости. Вдвоем они сокрушались, что «Лейкерс» так рано вылетел из турнира, и смотрели бейсбол, отключив комментатора. Когда Джейкоб задремывал, Сэм читал. Через неделю Джейкоб, набравшись сил, позвонил Вольпе, Бэнд и Флоресу – сообщил им хорошую новость. Грандмейсону не позвонил. Пускай сам узнаёт.

Когда Джейкоб достаточно окреп, они стали выходить на долгие медленные прогулки (темп задавала свербящая боль в ноге), со временем – трижды в день. Многие окрестные обитатели здоровались с Сэмом. Рыхлая дама, которая выгуливала пару внуков-неслухов, молодой папаша, толкавший охромевшую коляску. Казалось, все эти люди безмерно благодарны Сэму за то, что своим существованием он облегчал бремя их жизни. Джейкоб вспоминал Эйба Тайтелбаума, величавшего Сэма ламедвавником.

В четверг вечером на углу Аэродром-стрит и Пройсс мимо промчалась девушка на велосипеде: