Ярость Антея - Роман Глушков

Академик не заверяет меня, что все будет тип-топ. Но не потому что он в себе сомневается, – просто не желает тратить время на лишнюю болтовню. Он приступает к делу с не меньшим рвением, чем то, с каким Эдик борется сейчас за свою свободу. Активация флейты занимает у Ефремова совсем немного времени. После чего он усаживается рядом с ней на мост, вставляет в уши наушники и нацеливает прибор на продолжающее видоизменяться облако Mantus sapiens…

По прошествии еще трех минут, в течение которых оно превращается сначала из «лямбды» в «калач», а из него – в «штопор», Лев Карлович докладывает нам о первых результатах своего исследования. В них, как и прогнозировалось, нет ничего утешительного. Хотя откровенной угрозы тоже вроде бы не звучит. Больше похоже на то, что Душа Антея констатирует один и тот же факт, поскольку предчувствия не обманывают Ефремова: учуянный им сигнал действительно короток и раз за разом повторяется.

– Затрудняюсь расшифровать это доподлинно, но по смыслу больше походит на… «настало время» или «пришла пора», – говорит геолог, продолжая вслушиваться во вражеское послание. – Да, пожалуй, я уверен. А если и ошибаюсь, то ненамного.

– И кому из нас все-таки адресовано это обращение? – интересуюсь я.

– В языке Mantus sapiens нет такого понятия, как обращение или вопрос, – просветляет меня академик. – Да и языка как такового у нее тоже нет, ведь она ни с кем не общается. А есть некий, скажем так, единый информационный фон, создаваемый упорядоченными колебаниями наночастиц и исходящими от их скоплений инфразвуковыми волнами. В этот фон, как в общий котел, периодически поступают новые данные, которые легко декодировать, пока они, если опять же сравнивать с котлом, плавают на поверхности. И последней слитой туда информацией является именно «пришла пора». Единственное, в чем она отличается от прочих известных мне сигналов, это в том, что повторяется, будто «SOS». С таким явлением при исследовании разумной мантии я еще не сталкивался.

– Тогда как прикажете понимать вот это? – Я обвожу рукой выстроившуюся у нас на пути армию и продолжающее видоизменяться облако. – По-моему, не надо обладать ученой степенью, чтобы догадаться: эта компания явно чего-то от нас добивается.

– Могу предположить, что циклический непрерывный сигнал есть э-э-э… оповещение о том, что пославший его готов приступить к неким э-э-э… действиям. – Речь Льва Карловича сбивается. Он не говорит напрямую, что Душа Антея наконец-то трубит начало глобального окаменения, но подразумевает, несомненно, его.

– Или эта зараза может быть напоминанием, – вставляет Туков. – Что-то типа телефонного звонка для того, кто должен сделать нечто важное. Или, наоборот, не сделать.

– Например, сказать Финальное Слово! – осеняет меня. – Если, конечно, оно до сих пор не сказано.

Мы опять дружно оборачиваемся и смотрим на Эдика и Ольгу. Она слышит нашу беседу, но, будучи занятой успокоением ребенка, не принимает в ней участия. Однако, когда речь снова заходит о нем, Кленовская вмиг настораживается и начинает смотреть на нас глазами волчицы, готовой растерзать любого, кто только попробует покуситься на ее волчонка.

– Наш Эдик – Финальное Слово? – недоумевает Миша. – Но ведь он же всего-навсего маленький мальчик, да к тому же немой!

– Он – чересчур загадочный ребенок, который намного умнее своих лет и вдобавок способен предсказывать будущее, – замечает Ефремов. – К тому же Финальное Слово – это слишком опоэтизированная и упрощенная трактовка того явления, какому я ее присвоил. В действительности его нужно было бы назвать так: «Последний ключевой фрагмент данных, который должен влиться в информационное поле разумной мантии перед тем, как она запустит процесс Глобального Окаменения».

– Понятно, – кивает Туков. – Только каким образом здесь все-таки замешан Эдик?

– Вот именно! – с вызовом поддакнула Ольга. – При чем здесь Эдик?

– Не хотел я этого говорить, – замялся академик, с опаской покосившись на нее, – а особенно в присутствии госпожи Кленовской… Однако есть у меня подозрение, что наш художник – вовсе не тот, за кого он себя выдает. Или, если угодно, не тот, за кого мы его принимаем – так, пожалуй, вернее.

– Что?! – фыркает «фантомка». – Да как вы смеете! И не совестно вам – убеленному сединами, высокообразованному человеку, – возводить напраслину на ребенка? На сироту, который перенес столько горя!..

– Погоди, Ольга! – осаживаю я ее. – Пусть Лев Карлович договорит. Полагаю, у него есть веские аргументы в защиту своей теории, потому что, как ты правильно выразилась, речь идет все-таки о ребенке.

Кленовская награждает меня красноречивым взглядом, и я понимаю, что раскол в нашем изрядно поредевшем коллективе неизбежен. Если не сказать хуже – он уже произошел. Однако, кроме ее лютого взгляда, я перехватываю еще один – Эдика. Доселе пристально взиравший на наших врагов, он прекращает дергаться и смотрит на меня, а потом вдруг кивает. Причем делает это подчеркнуто уверенно, словно я спросил его, храбрый ли он мальчик. Только я ни о чем таком его не спрашивал и вообще с ним не разговаривал. И тем не менее Эдик со мной согласился. Осталось лишь выяснить, в чем же именно.

Его опекунша не замечает этого кивка. Кажется, она даже не поняла, что подопечный угомонился, поскольку все ее внимание сосредоточено на мне и Ефремове. И слишком уж нездоровой выглядит эта ее сосредоточенность. При взгляде на зловещий прищур Ольгиных глаз мне становится не по себе. Ей-богу, настоящая пантера перед прыжком!

– Ты прав, брат: надо с ней быть поласковее, – соглашается со мной Скептик, оставшийся совершенно не у дел в кровавой чехарде последнего часа. – Смотри, не перегни палку. Дамочка явно на взводе, не ровен час, совсем с катушек слетит. А у нее, между прочим, при себе еще пистолетик остался. Это я, знаешь ли, так, на всякий случай. Чтобы ты был начеку.

– Аргументов у меня достаточно, – заверяет академик. – И все они, в принципе, вам хорошо известны. Это – каждая из необъяснимых Эдиковых странностей. Которые кажутся вам либо чудачествами немого парнишки, либо проявлением его экстрасенсорных способностей. Но кто из вас, уроженцев этих мест, слышал до образования «Кальдеры» о живущем в Новосибирске малолетнем художнике – предсказателе будущего? Слабо верится, что подобные дети-уникумы могут расти в безвестности. Такой талант был просто обречен стать звездой если не российского, то хотя бы местного масштаба.

– Эдик мог заполучить свои уникальные способности уже после того, как очутился в «Кальдере», – высказываю я предположение. – Вследствие травмы, нервного шока или еще по какой неизвестной нам причине.

– Весьма точно подмечено: «по неизвестной нам причине», – подчеркивает Лев Карлович, выставив в небо указательный палец. – Стало быть, вы, Тихон, не исключаете, что мальчик мог быть взят в оборот Душой Антея, которая и наделила его этими талантами?

– После всего, на что я здесь насмотрелся, – не исключаю, – признаю я. – Хотя на проделки разумной мантии это совсем не похоже. Слишком уж сильно отличаются прочие ее творения от нашего Эдика. – Я указываю стволом автомата на багорщиков.