Красная перчатка - Холли Блэк

— Тогда придется вызвать родителя или опекуна.

Хант ставит кофе на стол. Успокоился — значит, этой просьбы от меня ждали. Все снова идет по заранее известному им сценарию.

— Мы можем позвонить вашей матери и пригласить ее сюда, вы этого хотите?

— Нет. — Они меня переиграли. — Не хочу.

Хант с довольным видом промакивает рукав салфеткой:

— Вот и я так подумал.

Беру чашку и медленно делаю глоток.

— Видите, вам даже не пришлось мне угрожать вслух. Право слово, не арестант, а просто подарок.

— Послушай-ка, умник…

— Чего вам надо? К чему это все? Ладно, я мастер, что с того? У вас нет доказательств, что я над кем-нибудь работал. Не работал и в будущем не собираюсь. А значит, я не преступник.

Уф, вру напропалую и почему-то испытываю облегчение. Пусть-ка попробуют возразить.

Хант моему вопросу не обрадовался, но и не насторожился вроде.

— Кассель, нам нужна твоя помощь.

Я так смеюсь, что кофе попадает не в то горло.

Хант открывает было рот, но тут распахивается дверь и на пороге появляется Джонс. Где он, интересно знать, шатался все это время? Обещанного обеда не принес.

— Слышал, ты тут откалываешь разные номера.

Он бросает взгляд на залепленный жвачкой объектив — значит, либо просмотрел запись, либо кто-то ему рассказал.

Пытаюсь прокашляться, но не очень-то получается.

— Кассель, послушай, — вмешивается Хант, — на свете много таких детишек, юных мастеров, которые связались с неподходящей компанией. Но ты можешь все изменить, твои способности необязательно использовать во зло. Существует правительственная программа, молодых мастеров учат контролировать свой дар, использовать его на благо правосудия. Мы тебя с радостью порекомендуем для такой программы.

— Но вы даже не знаете, какая у меня магия.

Очень-очень надеюсь, что не знают.

— Мы принимаем разных мастеров, Кассель, — поддакивает Джонс.

— Даже мастеров смерти?

Он внимательно смотрит мне в лицо.

— Так ты мастер смерти? Если так — все очень серьезно. Это опасный дар.

— Но я не говорил, что я мастер смерти.

Стараюсь, чтобы слова прозвучали неубедительно. Пусть думают, я мастер смерти, как дедушка; или мастер удачи, как Захаров; мастер снов, как Лила; мастер физической силы, как Филип; мастер памяти, как Баррон; мастер эмоций, как мама. Да кто угодно. Только бы не догадались, что я мастер трансформации. Последний раз такой появлялся в Штатах аж в шестидесятых годах. Уверен: сцапай меня правительство — вряд ли выпустят просто так и отправят в школу доучиваться.

— За эту программу отвечает одна женщина, агент Юликова, — продолжает Джонс. — Мы бы хотели вас познакомить.

— Какое это все имеет отношение к происходящему? Какая помощь вам от меня нужна?

Очень уж похоже на мошенничество: странно они себя ведут, мрачными взглядами обмениваются, когда я отворачиваюсь. Все эти разговоры про секретную правительственную программу, щедрые предложения — меня словно прощупывают. Только вот почему? Почему именно меня?

— Можешь не отрицать — нам известно о твоих связях с преступным кланом Захаровых.

Когда я пытаюсь возразить, Джонс поднимает руку.

— Можешь ничего не говорить. Но знай: за последние три года по приказу Захарова совершались многочисленные заказные убийства — убирали как членов его собственной шайки, так и посторонних людей. Мы обычно не вмешиваемся, когда бандиты убивают друг друга — пускай, но совсем недавно погиб один из наших информаторов.

Он кладет передо мной на стол черно-белую фотографию. По спине пробегают ледяные мурашки.

На снимке — лежащий на боку человек. Ему несколько раз выстрелили в грудь, на рубашке расплылось огромное черное пятно. Весь ковер под ним — в крови. Лицо толком не разглядеть из-за рассыпавшихся темных волос. Но это лицо я все равно узнаю где угодно.

— Его застрелили прошлой ночью, — рассказывает Джонс. — Пуля прошла между седьмым и восьмым ребром и угодила прямо в правое предсердие. Умер мгновенно.

Меня будто кто-то ударил кулаком в живот.

Отталкиваю от себя фотографию.

— Зачем вы мне это показываете? — Мой голос дрожит. — Это не Филип. Это не мой брат.

Я уже на ногах. Даже не помню, как вскочил со стула.

— Успокойся, — требует Хант.

В ушах гудит, словно накатило приливной волной. Я кричу на них:

— Это какой-то обман! Признайтесь! Это обман!

— Кассель, ты должен нас выслушать, — настаивает Джонс. — Убийца все еще на свободе. Ты можешь помочь нам найти убийцу собственного брата.

— Вы сидели тут и болтали со мной, а мой брат мертв? Вы знали, что он мертв, но вы… вы… — бормочу я. — Нет. Нет. Зачем вы это делаете?

— Мы знали, что после таких новостей с тобой нелегко будет поговорить, — признается Джонс.

— Нелегко? — повторяю я.

Бессмыслица какая-то. И тут меня озаряет. Но это тоже бессмыслица, не может быть.

— Вашим информатором был Филип? Да ни за что. Он бы не стал. Он ненавидит стукачей.

Ненавидел. Он ненавидел стукачей.

В моей семье свято верят: к копам идут на поклон только законченные трусы и подлецы. Полиция и так может в любой момент сделать с мастерами, что ей вздумается, — мы же как-никак преступники. Так что сотрудничать с копами — то же самое, что лизать ботинки заклятого врага. Если на кого-то настучал — предал не только своих. Предал самого себя. Помню, Филип однажды рассказывал про одного типа из Карни. Тот заложил кого-то по мелочи: стариковские разборки, я этих людей не знал. Так брат каждый раз сплевывал на пол, когда упоминал имя того стукача.

— Филип пришел к нам около пяти месяцев назад, — поясняет Хант. — В апреле. Сказал, хочет изменить свою жизнь.

Трясу головой. Не может быть. Наверное, брат сдался федералам, потому что ему некуда было больше податься. Из-за меня. Я разрушил его план и помешал убить Захарова. Если бы все получилось — лучший друг Филипа, Антон, встал бы во главе преступного клана, а сам Филип разбогател бы. Но вместо этого он погиб, из-за меня. Наверняка виноват Захаров. Кому еще нужно его убивать? Захаров обещал не трогать мою семью, но чего стоят его обещания? Особенно если он узнал о сделке Филипа с федералами. Какой же я идиот, нельзя было ему верить.

— Мать знает о смерти Филипа?

Заставляю себя усесться обратно на стул. Меня душит чувство вины.

— Мы постарались ничего не разглашать, — отвечает Джонс. — Твоей маме позвонят и сообщат обо всем, как только ты уедешь отсюда. А мы тебя надолго не задержим. Сочувствую, держись!