Поднимите мне веки - Валерий Елманов

Спохватился, выпил, но глаз по-прежнему не отводил, и царевна вдобавок ко всему имеющемуся очарованию еще и покраснела от смущения, став вдвое краше, хотя дальше вроде бы некуда.

Я чуть не взвыл от злости – только этого не хватало!

«На ногу, что ли, ему наступить?» – подумал с тоской, но это был бы перебор.

Ну тогда...

– Живи и здравствуй наш государь на многая лета! – завопил я что есть мочи и, повернувшись к слегка притихшей толпе, жадно разглядывавшей происходящее, зычно добавил: – Слава батюшке-царю Дмитрию Иоанновичу!

Вроде бы подействовало – вздрогнул, очнулся, хотя и не до конца – вон как очумело хлопает глазами.

– Теперь я понимаю, Федор Борисович, отчего ты осерчал, – снисходительно улыбнулся он Годунову. – Ей-ей, не ведал, что твоя сестра столь дивно хороша, иначе ни за что бы не повелел отдать ее в женки какому-то иноземному танцору, будь он хоть трижды князем.

Царевич смущенно пожал плечами, не зная, что сказать, но Дмитрий не отставал.

– А хошь, отменю указ? – выпалил он и, не дожидаясь ответа, торопливо зачастил: – По очам зрю, что хотишь. Пусть так. Нынче же и отменю. Пущай она сама жениха себе избирает. Кой ей по нраву, за того пусть и замуж выходит.

Да-а, лишний раз пришлось убедиться, что, когда Годунов растерян, к примеру вот как сейчас, на удачный экспромт с его стороны лучше не рассчитывать. И ведь не испугался мой ученик – просто не знает, что ему ответить.

– Ты еще не увенчал себя шапкой Мономаха, царь-батюшка, а уже творишь добрые дела, – выдал я. – Конечно же царевна счастлива от того, что ты предоставил ей право свободного выбора.

– Быть по сему, – кивнул он, так и не дождавшись ничего вразумительного от престолоблюстителя, и шагнул было в сторону терпеливо стоящего в ожидании московского духовенства, но приостановился и заметил Федору: – А тебя нынче же на пиру честном не одного ждать стану – с сестрицей... У меня гостей изрядно будет, вот и пущай начинает подбирать жениха себе по нраву.

Понятно на кого намек.

И хоть бы из приличия додумался пригласить Марию Григорьевну, так ведь нет – про нее ни слова.

Но в этот день мне, можно сказать, везло. Впрочем, и Годуновым тоже, поскольку, услышав столь «срамное» предложение, царица-мать от переполнившего ее негодования лишь раскрыла рот, но сказать ничего не сумела – очень уж велико было ее возмущение.

Ну а Федор не протестовал, потому что в очередной раз растерялся от непомерной наглости, а секундой позже я успел прошипеть ему на ухо, чтобы он молчал и согласно кивал.

Слава всем богам и заодно моему непререкаемому авторитету. Хоть царевич и посмотрел на меня ошалело, но совет, изрядно смахивающий на приказ, выполнил.

Фу-у-у, пронесло! Вот и славно.

Ну а на самом пиру обыграть это неповиновение – делать нечего.

Мол, не взял, поскольку решил, будто государь пошутил, ибо слыханное ли дело – выводить незамужнюю девицу перед скопищем гостей?! Такого глума не позволят учинить над своими дочерьми и сестрами даже стольники и прочие мелкие чины, не говоря уж про окольничих и бояр, а тут и вовсе целая царевна, пускай и бывшая.

Если же станет настаивать, то запустить колкий намек насчет того, что негоже с первого дня столь издевательски относиться к святым русским обычаям.

Признаться, эту несусветную дурь относительно строгого девичьего затворничества я тоже не терпел, но тут как раз был весьма редкий случай, когда патриархальная глупая старина играла мне на руку – грех не воспользоваться.

Меж тем на площади все шло своим чередом, как и планировалось.

Разве что в момент речи протопопа Благовещенского собора отца Терентия – главного оратора от духовенства, рассчитывая усладить царский слух, отдохнувшие польские трубачи и барабанщики совершенно некстати снова затянули свою ликующую несуразную какофонию.

Не специалист насчет тяжелого рока, но теперь я твердо знаю, где он родился – в Речи Посполитой начала семнадцатого века.

Хорошо хоть, что быстро унялись – это Дмитрий понял неладное и шепотом приказал Бучинскому дать команду, чтоб они умолкли.

Внутри Кремля тоже было все как по нотам. Обиженные польские трубадуры помалкивали, и ничто не помешало царю чинно войти в Успенский собор, приложиться к иконам, принять благословение и постоять на молебне.

Точнее, посидеть.

Думается, если бы не возможность впервые усесться на Мономахов трон – специальное деревянное резное царское место, Дмитрий навряд ли согласился бы потратить столько времени, но от такого соблазна он удержаться не сумел...

Впрочем, он и там-то не мог спокойно провести хотя бы минуту, постоянно ерзая на нем, а взгляд благочестивого юноши, то и дело крестившегося на богатый соборный иконостас, время от времени воровато шмыгал туда-сюда.

Не иначе как тщеславный мальчик вознамерился как можно быстрее, одним разом наверстать все упущенное, и теперь проверял – все ли видят его величие.

Вдобавок он ежеминутно вскакивал, степенно, как ему казалось, короткой левой рукой опираясь на невысокую боковую стенку с какими-то барельефами, крестясь и склоняясь в низких поклонах. Но даже во время них он все равно не забывал периодически делать глазками шмыг-шмыг.

Следующим номером программы был Архангельский собор. Предстояло поклониться гробам своих пращуров, включая отца и единокровного брата.

– Благодарствую тебе, родитель мой, ибо токмо твоими молитвами и заступничеством перед пресвятой богородицей сызнова довелось мне ныне...

Я его не слушал, прикидывая, что бы предпринять, если Дмитрий, увидев, что Годунов явился один, упрется всерьез и пошлет за Ксенией отдельно.

Получалось, ссылка на недомогание и женскую немочь самое оптимальное.

– ...вернулся я из изгнания и ныне благоговейно припадаю к твоим стопам, – донесся до меня голос Дмитрия.

Кажется, речь заканчивается. Ну да, так и есть, направляется на выход. Ишь ты, на саркофаг с телом Бориса Федоровича даже не взглянул, будто и нет его тут вовсе.

Народ по-прежнему толпился, заполонив всю площадь, но мои ратники вкупе со стрельцами вновь предусмотрительно сделали коридор, благо, что до царских палат рукой подать.

На коня Дмитрий садиться не стал – пошел пешком. А расторопная дворня уже катила вдоль Благовещенского собора и Казенной палаты, кряхтя и пыхтя, здоровенные бочки с вином, которые предполагалось выставить на Пожаре для угощения всего честного люда.

– Государь, мне бы отлучиться, дабы переодеться перед пиром, – попросил я.

Дмитрий согласно кивнул и заметил, тыча пальцем в моих гвардейцев:

– Заодно повели, чтоб Годунов своих ратных холопов убрал. У меня, чай, и своих довольно.

А вот этого мне только и нужно. Есть повод заглянуть в Запасной дворец и предупредить Ксению о том, что она занедужила.