У нас есть мы - Ирина Горюнова

Замороженными пальцами в отсутствие горячей воды,

Заторможенными мыслями в отсутствие, конечно, тебя,

И я застыну, выстрелю в спину, выберу мину и добрый вечер,

Я не нарочно, просто совпало, я разгадала знак бесконечность.

Земфира. «Знак бесконечности»

Когда мы еще были в твоем приморском городе, то нам пришлось подниматься по высокой и длинной каменной лестнице, ведущей от набережной в город. Ты сказала: «Лучше всего, чтобы не уставать, идти не по прямой, а зигзагом, от одного края до другого, постепенно поднимаясь наверх». Вот так же, зигзагами, петляя, как зайцы в лесу, мы скачем от события до события, от одной любви к другой, постепенно поднимаясь наверх, к небу, к своему мнимому (ли) бессмертию.

Я вспоминаю еще одну лестницу, не столь парадную. В юности, блуждая с другом по булгаковским переулкам, мы случайно зашли в подъезд с черного входа, на лестницу, которой никто не пользовался очень и очень давно. Запахи там, конечно, стояли отвратные, местами громоздился разнообразный мусор, от ржавых сетчатых продавленных пружинных кроватей до уродливых консервных банок, оставленных бомжами, забредавшими в забытое всеми пространство, наверняка созданное еще Воландом, любившим подобные эксперименты. Эта лестница – тайные закоулки человеческой души, прячущей в себе ненужное, неприглядное, использованное и убогое, выброшенное за ненадобностью в беззвучную немоту черной лестницы. Увидев ее хоть раз, вряд ли когда позабудешь, и в каждом, каждом новом знакомом будешь искать этот потайной ход, который ведет именно туда, чтобы подсмотреть, какой мусор сложил там сей индивид.

В этом году я побывала на незабываемой экскурсии в Питере, экскурсии по «Преступлению и наказанию» Достоевского, и прошла путем, которым ходил студент Раскольников, когда шел убивать пресловутую старушку. Поднялась я и по той самой знаменитой лестнице в доме старухи-процентщицы, узкой, неказистой и пыльной. Страшно, господа, страшно жить в этом доме. Есть в нем что-то болезненное, несовместимое с нормальной человеческой жизнью. Эманации совершённого (или совершенного) зла, уродливые духи витают там, осыпаясь тебе на голову серовато-черной штукатуркой, маскируя волосы под раннюю седину.

* * *

Мой бракоразводный процесс затянулся в силу наших с тобой, Максим, отношений в стиле Санд – Мюссе и моей невозможности быть с тобой БЕЗУСЛОВНО. Ты, ставшая моей отдушиной в этом безумном-безумном-безумном мире, захотела всего и сразу, совершенно в моем стиле. Но я не могла тебе этого дать. В ответ на мое письмо ты написала, что я не дала тебе «проявить ответственность и перестать чувствовать себя ребенком» и поэтому ты «решила больше не бороться за меня и нашу любовь», признавая, что, действительно, «все было исчерпано еще до… до наших отношений, – с другими». В конце приписка: «Надеюсь, мы останемся добрыми друзьями». Браво, Максим! Как сказала бы Риточка: «Какая пошлость!» – и невесело усмехнулась… Она, кстати, прислала мне так называемую фразу дня: фразу Бернарда Шоу, ставшую для нее в тот момент, наверное, особенно значимой: «Любовь – это грубое преувеличение различия между одним человеком и всеми остальными». А может, так и есть?.. Может, все мы просто-напросто грубо преувеличиваем?..

* * *

Я стала задумываться: неужели и правда любви не существует? Что, если люди на самом деле не умеют испытывать этого чувства? Есть природа – она красива, божественна, совершенна. Есть человек – он жалок, убог и уродлив. Природа жалеет сотворенные ею создания, человек убивает себе подобных. Что от меня прежней осталось-то? От той «тургеневской барышни», которая была в начале пути? Только имя. Поменялись клетки моего тела, сознание, изменился характер.

Ко мне в кровать приходит дочка. Прижимается, сонная и теплая, пахнущая незабываемым детским запахом чистоты и счастья, обнимает меня за шею и довольно сопит во сне, улыбаясь. Льдинка на сердце потихоньку тает. Я знаю, она любит меня безусловно, наивно и чисто: так, как могут любить только дети, и я тоже, тоже люблю ее безусловно… той самой любовью, которую, быть может, не смогу подарить больше ни одному существу на этой земле…

Правда, иногда мне закрадываются в голову мысли и об иной любви, любви равных людей, рука об руку идущих по тропе (жизни ли, древнего ли города Танаиса – к живительному роднику, какой-то иной, еще неизведанной тропе…). Тогда глубокой ночью я тихо плачу в подушку, так, чтобы никто не услышал, потому что мне невыразимо стыдно за ту детскую наивность и иллюзии, искушающие меня мечтать, в надежде замкнуть знак бесконечности любви не только на чьем-то совершенном теле, но и в душах обоих людей, ведь восьмерка состоит из двух замкнутых на себе и друг на друге сфер.