Синяя Борода - Курт Воннегут

Только мы вернулись из отеля «Америка», она сказала:

– Об одном можете не беспокоиться: я не собираюсь приставать к вам насчет ключей от картофельного амбара.

– Слава Богу, – сказал я.

Думаю, она уже тогда не сомневалась, что до утра так или иначе в этот картофельный амбар, черт возьми, проникнет.

– Я только прошу вас нарисовать мне что-нибудь.

– Нарисовать?

– Вы очень скромны, – сказала она, – уж до того скромны, что, если верить вам, ни на что не способны.

– Кроме маскировки, – уточнил я. – Вы забываете о маскировке. А я удостоен благодарности в президентском приказе, потому что мой взвод по этой части не знал себе равных.

– Ну, хорошо, – сказала она, – кроме маскировки.

– Маскировали мы на славу, представляете, ведь половину спрятанного нами от врага так с тех пор никто и не видел!

– Вот выдумщик!

– Сегодня у нас торжественный вечер, поэтому будут одни выдумки. На торжественных вечерах так положено.

* * *

– Значит, хотите, чтобы я уехала домой в Балтимор, зная о вас только массу всяких выдумок, а не то, что было на самом деле?

– Все, что на самом деле было, вы, я думаю, давно уже выяснили, ведь у вас выдающиеся исследовательские способности, – сказал я. – Сейчас просто торжественный вечер.

– Но я так и не знаю, умеете вы рисовать или нет.

– Об этом не беспокойтесь, – ответил я.

– Послушать вас – это краеугольный камень вашей жизни. Это и маскировка. У вас ничего не вышло с коммерческими рисунками, и с серьезной живописью тоже, и с семьей, потому что вы скверный муж и отец, а коллекция ваша образовалась, в общем-то, случайно. Но одним вы всегда гордились и гордитесь тем, что умеете рисовать.

– Да, вы правы, – сказал я. – Я не очень это осознавал, но теперь, когда вы сказали об этом, понял – да, это правда.

– Тогда докажите.

– Особенно хвастаться нечем. Я не Альбрехт Дюрер. Хотя, конечно, рисую лучше вас, и Шлезингера, и кухарки – кстати, и Поллока, а также Терри Китчена. Я с этим родился, но мое дарование – не Бог весть что, если сравнивать меня с великими рисовальщиками прошлого. Моими рисунками восторгались в начальной, а потом и в средней школе в Сан-Игнасио, Калифорния. Живи я десять тысяч лет назад, наверняка ими бы восторгались обитатели пещеры Ласко во Франции, чьи понятия об искусстве живописи, должно быть, находились на том же уровне, что и у обитателей Сан-Игнасио.

* * *

– Если ваша книга выйдет, нужно будет включить хоть одну иллюстрацию в доказательство, что вы умеете рисовать. Читатели будут на этом настаивать.

– Мне их жаль, – сказал я. – И самое ужасное для такого старика, как я…

– Не такой уж вы старик, – перебила она.

– Совсем старик! И самое ужасное, что всю жизнь, с кем бы я ни общался, – одни и те же разговоры. Шлезингер не верил, что я умею рисовать. Моя первая жена не верила, что я умею рисовать. Мою вторую жену, правда, это совершенно не интересовало. Для нее я был просто старый енот, которого она затащила в дом из амбара и сделала чем-то вроде собачки. Она любила животных независимо от того, умеют они рисовать или нет.

– Что вы ответили первой жене, когда она сказала, что вы не умеете рисовать? – спросила Цирцея Берман.

– Мы как раз переехали из города в Спрингс, где она не знала ни души. В доме еще не было центрального отопления, и я обогревал его, протапливал три печки – как когда-то мои предки. Наконец Дороти, смирившись с тем, что судьба связала ее с художником, попыталась хоть в чем-то разобраться и стала читать журналы по искусству. Она никогда не видела, как я рисую, потому что не рисовать, забыть все, что я знал об искусстве, казалось мне тогда магическим ключом к серьезной живописи. И вот Дороти сидит на кухне прямо перед печью – тепло почему-то уходило в дымоход, а не шло в дом – и читает статью итальянского скульптора о картинах абстрактных экспрессионистов, впервые выставленных на большой европейской выставке – Венецианской биеннале 1950 года, того самого, когда произошло наше воссоединение с Мерили.

– А ваши картины там выставлялись? – спросила Цирцея.

– Нет. Выставлялись только Горки, Поллок и де Конинг. Итальянский скульптор, выдающийся, а сейчас прочно забытый, так написал про то, чем мы, по нашему ощущению, занимались: «Замечательные эти американцы. Бросаются в воду, не научившись плавать». Имелось в виду, что мы не умеем рисовать.