Не стреляйте белых лебедей - Борис Васильев

- Всем на чужом пожаре занятье по душе найдется. Кому тушить, кому глазеть, а кому руки греть.

Вскинулся Яков Прокопыч:

- Как понимать, Федор Ипатыч, это примечание?

- Законников надо жечь, а не фантазии. Собрать бы всех законников да и сжечь. На очень медленном огне.

Разгореться бы тут спору, да Марьица не дала. Задергала мужа:

- Не спорь. Не встревай. Наше дело - сторона-сторонушка.

И Вовка с другого уха поддакнул:

- Может, лодка когда понадобится…

А Егор и не слышал ничего из своего красного угла. Подарки раздавал, водкой заведовал. Сам пил, других угощал:

- Пейте, гости дорогие! Федор Ипатыч, свояк дорогой, мил дружок мой единственный, что нахмурился-засупонился? Улыбнись, взгляни бархатно, молви слово свое драгоценное.

- Слово? Это можно. - Поднял Федор Ипатыч стакан. - С прибылью, хозяин, тебя, и с догадкой: раз кругом все такие законники, без догадки не проживешь. Вот вывернулся ты, значит, и молодец. Да. Хвалю. Чиста душа в рай глядит.

- В рай? - закручинилась Харитина. - Там, где рай, не наш край. Нам до рая ста рублей не хватает. Удивилась Марьица:

- Ты что это, Тина, каких таких ста? Кабанчика, поди, не без выгоды…

Крепилась Харитина. Весь день крепилась, а тут сдала. Взвыла вдруг по-упокойному:

- Ой, сестрица ты моя Марьица, ой, братец ты мой Федор Ипатович, ой, вы гости мои ласковые…

- Да ты что, что, Тина? Да погоди голосить-то.

- Да ведь два ста рублей - вся убоинка.

- Двести?.. - Федор Ипатыч даже хлебушек уронил. - Двести рублей? Это ж как так получается? Это почем же килограмм идет?

- А почем бы ни шел, да весь вышел, - сказал Егор. - Пейте-ешьте, гости…

- Нет, погоди! - строго прервал Федор Ипатыч. - Свежая свининка не баранинка. Да в это время, да в городе. Да по четыре рубля килограмм, вот как она идет! По четыре целковых - это я точно говорю.

Онемели за столом. А Яков Прокопыч поддакнул:

- Вокруг этой цены супруга моя рассказывала.

- Господи! - ахнула Харитина. - Господи, люди добрые!

- Погоди! - Федор Ипатыч ладонью пристукнул: забыл с огорчения, что в гостях, не дома. - Так выходит, что на две сотни сам ты себя нагрел, Егор. Это ж при долгах, при начете, при семействе да при бедности - две сотни чужому дяде? Бедоносец ты чертов!..

Ахнул Егор суковатым своим кулаком по столешнице - аж стаканы подпрыгнули:

- Замолчь! Считаете все, да? Выгоды подсчитываете, убытки вычитываете? Так не сметь в моем доме считать да высчитывать, ясно-понятно всем? Я здесь хозяин, самолично. А я одно считать умею: кому избу сложить, кому крышу покрыть, кому окно прорубить - вот что я считаю. И сыну своему это же самое и жизни считать наказываю. Три сотки у меня земли, и эти три сотки по моим законам живут и моими счетами считают. А закон у меня простой: не считай рубли -считай песенки. Ясно-понятно всем? Тогда пой, Харитина, велю.

Молчали все, как пришибленные. Глядели на Егора, рты раззявив. Кольке это очень смешным показалось: он из-за стола в сени выскочил, чтоб отсмеяться там вволюшку.

- Спой, Тина, - сказал Егор, - Хорошую песню спой.

Всхлипнула Харитина. Подперла щеку рукой, пригорюнилась, как положено, и… И опять двинуло ее совсем не в ту сторону:

Ой, тягры-тягры-тягры,

Ой, тягры да вытягры!

Кто б меня, младу-младену,

Да из горя б вытягнул…