Не стреляйте белых лебедей - Борис Васильев

Поезд прибыл в областной центр в такую рань, что Егор оказался возле рынка в пять утра. Рынок был еще закрыт, и Егор остановился возле ворот, положив мешки на асфальт. Сам же подпер плечом соседний столб, свернул цигарку вместо завтрака и начал с опаской раздумывать о предстоящей торговой операции. Сроду он в купцах не ходил, да и руки у него под топорище приспособлены были, не под навескиразновески. Дома, в горячке, он чересчур уж уверовал в собственные способности и теперь, хмурясь и вздыхая, сильно жалел об этом.

Чего греха таить: побаивался Егор базара. Побаивался, не доверял ему и так считал, что все равно обманут. Все равно на чемнибудь да объегорят, и мечтать тут надо о том лишь, как бы не на все килограммы разом объегорили. Как бы хоть чтото выручить, хоть две из тех трех сотенных, что нависли над ним, как ненастье.

А тем временем и город зашевелился: машины зафыркали, дворники зашаркали, ранние дамочки каблуками зацокали. Егор на всякий случай поближе к мешкам подобрался, променяв удобный дальний столб на неудобный ближний, но вокруг колхозного рынка пока особой активности не наблюдалось. Мелькали, правда, отдельные личности, но облюбованных Егором ворот никто не отпирал.

- Этто что такое?

Оглянулся Егор: начальник. В шляпе, в очках, при портфеле. И пальцем в мешки целится.

- Этто что, спрашиваю вас?

- Свининка это, - поспешно пояснил Егор. - Свеженькая, значит, личная убоинка.

- Убоинка? - Под шляпой грозно заерзали брови: вверхвниз, вверхвниз. - Кровь это! Кровь по асфальту струится антисанитарно, вот что я вижу отчетливо и невооруженно.

Изпод мешков действительно сочилась жалкая струйка сукровицы. Егор поглядел на нее, на строгого начальника, ничего не понял и поспешно захлопал глазами.

- За такие фортели рыночную продукцию бракуют, - строго продолжал начальник с портфелем. - Какая, говорите, у вас продукция?

- У меня? У меня никакая не продукция. Убоинка у меня. Поросячья.

- Тем более блюсти обязан. О холере наслышан? Нет? Чистота - залог здоровья! Фамилия?

- Мое?

- Фамилия, спрашиваю вас?

- Это… Полушкин.

- Полушкин. - Гражданин в шляпе вынул книжечку и аккуратно занес в нее Егорову фамилию, что очень озадачило Егора. - Снизим оценочный балл, гражданин Полушкин. Знаете, за что именно. Вывод сделайте сами.

Спрятал книжечку в карман, пошел не оглядываясь, а вслед ему Егор ошалело хлопал глазами. Потом к мешкам сунулся, хотел уж подхватить их, чтобы все было санитарно, да не успел. Двое изза рынка выломились: один уж в годах, а второй - середник. Пожилой завздыхал, зацокал:

- Ах, самоуправство, ах, паразит!

- Чего? - спросил Егор.

- Знаешь, кто это был? - спросил середник. - Главный по инспекции. Он штампы на мясо ставит.

- Штампы?

- Не поставит - хана товару. И продавать не разрешат и в холодильник не допустят. Стухнет товарец.

- Чего? - спросил Егор.

- Строгачи кругом, страшное дело! - завздыхал пожилой. - Строгачиперестраховщики: эпидемия, слыхал?

- Чего?

- Жмут нашего брата…

Закручинились прохожие, завздыхали, застрекотали: гигиена, санинспекция, эпидемии, категория, штампы, холодильник. Один справа стоял, другой слева расположился, и Егор, слушал их, все башкой вертел. Аж шею заломило.

- Даа, влип ты, мужик.

Вот он в прошлом месяце, - пожилой в середника ткнул, на три сотни он накрылся.

- Чего?

- Накрылся. С приветом, значит, три сотенных. Как те ласточкикасаточки.

- Чего?

- Даа, было дело, было… У тебя чего тут, телятинка?

- Поросятинка. - Егор, разинув рот, глядел то на правого, то на левого. - Что же делатьто мне, мужики, а? Присоветуйте.

- А чего тут присоветуешь? Забирай свои мешки да дуй до дому. Сдашь в родном колхозе по рублю за килограмм.

- По рублю?

- По рублю не возьмут, - сказал середник. - Зачем им по рублю? От силы по семь гривен.

- Семь гривен? Нельзя мне по семьто гривен, никак нельзя. Начет на меня. Три сотенных начет.

- Даа, дела, - вздохнул пожилой. - Обидно, конечно, но раз он твою фамилию записал, то все.

- Нуу?

- Помог бы ты мужикуто, а? - попросил за Егора середник. - Видишь, и начет на него, и поросятинка тухнет.

- Трудно, - закручинился пожилой. - Ой, трудное это дело. Немыслимо!

- Мы понимаем! - зашептал, озираясь, Егор. - Мы это, трудностито ваши, как говорится, учтем. Учтем ваше беспокойство.

- Это - лишнее, - строго сказал пожилой. - Я к тебе всей, можно сказать, душой, а ты - деньги. Обижаешь.

- Обижаешь, - подтвердил середник.

- Да что вы, что вы! - перепугался Егор. - Это так я, так! Сболтнул я, граждане.

- Сболтнул он, - сказал середник. - Может, уважим?

- Главное тут, как начальство объехать, - размышлял пожилой. - Фамилиято известна: записана фамилиято. Вот в чем сложность. Может, лучше сразу все продать, а? Продать все чохом. Оптом, как говорится: полтора рубля за килограмм.

- Полтора? - ахнул Егор. - Да что вы, граждане милые! Грабиловка полная получается.

- Грабиловка, говоришь? А то, что фамилию твою на цугундер взяли, это как называется? Сам ты во всем виноват, раскорячился тут антисанитарно, а потом орешь: грабиловка! Да на что ты нам сдался, спрашивается? Мы же помочь тебе хотели, потоварищески.

- Не хошь - как хошь, - сказал середник. - Ходи грязный.

И пошли оба. Заскучал Егор, замаялся, не выдержал: