Присутствие духа - Макс Соломонович Бременер

и как можно скорее! «Надо ведь успеть ответить большевикам, напечатать все это раньше, чем большевики будут уничтожены все до одного!» — «Позвольте, — возражаю ему, — зачем же вести полемику с теми, кто обречен на такую скорую гибель? И потом, уверены ли вы в том, что большевики изучают вашу газетку, тем более находясь в агонии?» Ну, что он мне мог на это? Не обязан он, да и не в состоянии сводить концы с концами! Фашисты вообще…

В это время тихий, приглушенный расстоянием, прерываемый треском голос возник рядом — заработало радио.

— Воля! Посторожишь нас теперь, — распорядился Бабинец, — чтоб к нам ненароком сюда кто-нибудь не нагрянул. Иди.

Воля стоял, прислонясь к стене дома, полуприкрыв в темноте глаза, — ни с чердака, ни с улицы, ни изнутри дома не доносилось ни звука, — когда в один и тот же миг уха его коснулись пар чужого дыхания и слова:

— Что передавали, слыхал?!

Воля чуть отстранился, и говоривший чуть отстранился, давая Воле себя узнать. Это был Шурик Бахревский.

— По сведениям из надежных источников, — сказал он и усмехнулся от волнения и оттого, что предвкушал изумление Воли, — скорее всего, через полгодика, а то и раньше немцев расколошматят!

— Это передавали? Откуда? — быстро спросил Воля.

— Из Москвы, — ответил Шурик, радуясь веской краткости своего ответа.

— Ты сам слышал?!

Неужели сейчас от Шурика он узнал самое главное: когда мы победим и сколько осталось терпеть.

— Положение! — сказал Шурик, возбужденно усмехаясь. — Те сулят каждый день, что Москву завтра возьмут, эти… наши то есть, тоже вот сообщают, когда немцу капут придет. А нам как быть?.. Как тут угадаешь, кто… — Он не договорил. — Что тут делать будешь?

Воля смутно понимал, о чем он. Не о том ли, что в этой неразберихе, где попробуй смокни, кто верх возьмет, «те» или «эти», трудно решить свою судьбу?.. Но не Шурик был сейчас для него важен, а его новость. Живо и вовремя спровадив Бахревского (в чердачном окошечке показался уже Бабинец), пообещав, что скоро, завтра же, к нему заглянет, Воля ринулся к матери с новостью.

Вбежал, и мужчина в незнакомой, повиданной прежде военной форме стремительно поднялся ему навстречу. На долю секунды Воля испугался: показалось, что военный бросился к нему, чтобы схватить его. Но тут же стало ясно, что тот его обнял. В следующее мгновение близко от глаз, крупно, как когда-то на вокзале. Воля увидел перечеркнутое морщинами вдоль и поперек лицо Гнедина…

— Что скажешь… хорошего? — спросил медленно Евгений Осипович, как спрашивают, но ожидая хорошего и не ожидая ответа.

— Говорят, по радио только что передавали…

И Воля, торжествуя, рассказал о том, что только что услышал от Шурика.

— Да вы, наверно, знали уже, Евгений Осипович.

— Нет, — покачал головою Гнедин, — От тебя первого слышу.

Воля перевел взгляд на мать, и та ему подмигнула, как подмигивала, он помнил, в дни кори и скарлатины, когда жар у него начинал спадать: ничего, мол, теперь уж выдюжим, не пропадем.

— Есть кое-какие новости, — начал, входя, Бабинец. — Сейчас… — Он заметил Гнедина в румынской форме и остановился, так что Леонид Витальевич, шедший за ним, застрял в дверях. Без обращения и приветствия Микола Львович спросил: — Это что же… маскарад или…

— Да, верно, уж что-нибудь одно: либо маскарад, либо я служу теперь под началом маршала Антонеску, — отвечал странно Гнедин.

Воля с удивлением, даже с опаской, наблюдал за ними: Бабинец в молчании не трогался с места, Евгений Осипович холодно смотрел в сторону, но взгляд его, несомненно, относился к Бабинцу. Молчание и неподвижность все длились, пока не встала Екатерина Матвеевна.

— Микола, — сказала она, остерегая, — вы бросьте эту «политику».

Бабинец чуть помедлил, потом проговорил, не то опомнившись, не то решившись:

— Так. Вы не обижайтесь, Евгений Осипович. Знаете… В жизни ведь всякое бывает, так что…

И, шагнув навстречу Гнедину, с широкой улыбкой выбросил вперед руку для пожатия.

— Всякое, да не со всеми, — ответил Евгений Осипович, не привстав, на миг коснувшись ладонью его ладони.

— И что же вы ответили этому сотруднику «Голоса народа»? — Бабинец повернулся к Леониду Витальевичу, которого Екатерина Матвеевна успела уже усадить.

— Примечательно, чего он от меня добивался. Что я ответил, сравнительно нетрудно догадаться. Извините, наш разговор вам не во всем будет понятен, — заметил учитель Екатерине Матвеевне и Гнедину. — Впрочем…

Он повторил для них то, что Бабинцу и Воле было уже известно.

— А ваш ответ был какой? — поторопил Бабинец.

Манера Леонида Витальевича поминутно перебивать самого себя немного раздражала его.

— Ну, как говорится, напрашивающийся. Я сказал, что их «новый порядок» в Европе нравится мне куда меньше старого, что никакие возможности передо мной лично не открылись, и дал этому хлюсту понять, чтобы он убирался.

— И вы рискуете все это рассказывать в присутствии румынского офицера? — спросил с усмешкой Гнедин.

— Если я уже сказал это немецкому прихвостню, чего ж теперь опасаться румынского офицера? И потом, мир ведь тесен… Представьте, я знаю, кто вы. — Леонид Витальевич вместе со стулом подвинулся ближе к Гнедину и совершенно в той интонации, в какой, бывало, задавали Евгению Осиповичу вопросы его штатские знакомые году в тридцать пятом, спросил: — Какое развитие событий вы теперь предвидите?..

Но тут Бабинец возобновил законченный, казалось Леониду Витальевичу, разговор:

— Значит, так прямо, безо всякой задержки, и дали этому хлюсту из газетки от ворот поворот?

Леонид Витальевич кивнул.

— Нет, как все-таки у них язык поворачивается?! — вдруг начал он горячо. — Закрыв все школы, просить учителя засвидетельствовать расцвет культуры!.. Это все равно что…

— Знаете, нам надо с вами потолковать немного, — деловито прервал его Микола Львович. — Пожалуй, мы с Волей вас проводим. Ты как, Воля, даешь согласие?

Посреди двора, однако, Бабинец остановился и, убедившись, что никого поблизости нет, дальше не пошел.

— Нас, подпольщиков, в городе немного, не столько, сколько партизан в лесах, — проговорил он негромко. — Каждый на учете, каждый дорог.

«Я — подпольщик!..» — мелькнуло в голове у Воли. Еще ни разу, даже мысленно, он не называл себя так. И вот Бабинец без торжественности и не в похвалу — просто потому, что к слову пришлось, — назвал его подпольщиком…

Чувство гордости не проходило, не рассеивалось, и, ни на миг не забывая о том, что он подпольщик, о том, что скоро фашисты потерпят поражение, о том, что дома у них Гнедин, Воля слушал Миколу Львовича, который тем временем продолжал:

— …А вы!.. (Это относилось к Леониду Витальевичу.) Раз-два, со мной не посоветовавшись, в лицо фашистскому прислужнику выкладываете, что вы о