Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

Мир здесь выглядел первобытным. В городе, в парках и на бульварах деревья стригут и причёсывают, словно в парикмахерской. А здесь всё жило вольно, и вольнее дышалось, и смелее работалось им обоим. Они возвращались ночью. Художнику хотелось плыть подольше, он тихонько шевелил вёслами и говорил:

— Знаешь, Антонио, даже ночь мы любим, потому что по памяти помним мир цветным. Ну, представь себе, что ночь осталась бы навсегда… Мир вокруг нас замолчал. бы, как немой человек…

— Да, — тихо соглашался Антонио.

— Значит, мир говорит с нами не только голосами людей, зверей и птиц, шумом ветра и воды, есть ещё язык красок, правда?

— Конечно, сеньор.

— Ты хочешь разгадать его тайны?

— Тайны, сеньор? — удивлялся Антонио. — Какие?

— Ах, тебе уже всё понятно?

Антонио пожимал плечами, чтобы не спорить.

— Ну, ты просто лентяй! Садись на вёсла.

Они менялись местами. Мальчик любил грести. Вёсла подлетали выше, чаще ударяли по воде. Своенравный Антонио старался доказать, что всё умеет. А Эрнесто не спешил сменить его, пока тот не задыхался и не начинал вытирать пот со лба, и шеи, и глаз.

Тогда пускали лодку по течению.

Уставший Антонио твердил:

— У людей нет таких красок, как у дикой природы. Вот и всё. Если бы достать такие краски!

— Разве ты хочешь только срисовывать то, что видишь? — спрашивал Эрнесто и усмехался. — Зачем тогда трудиться? Фотографы сделают это лучше тебя. Я говорю о другом…

Не было в природе ничего щедрее цвета. Эта щедрость казалась даже безмерной. Краски смешивались вокруг как попало, расцвечивая мир пёстро и безалаберно. Но стоило присмотреться, и каждая краска что-то несла с собой. Одна была весёлая, другая грустная, а то и мрачная. А третья даже страшная. Краски могли менять своё настроение, как и люди. Мрачные вдруг добрели и улыбались.

В цвете жило чувство.

— Это как в музыке, — говорил Эрнесто. — Живопись похожа на музыку, да, да!

— А по-моему, на тёплый хлеб, — возражал Антонио.

— На хлеб? — переспрашивал Эрнесто удивлённо. — На тёплый? Ну что ж… Может быть, и так… Хорошая картина — это хлеб, который не черствеет. Только ведь и хлеб надо уметь выпечь, Антонио. Да ещё такой хлеб… Чтобы всегда был тёплый…

— А если я не сумею?

— А ты хочешь?

— Да.

— Тогда будешь начинать снова и снова, пока не овладеешь красками и не станешь сильнее природы. Но ведь и этого мало.

— А что ещё?

— Ещё… Что скажешь людям именно ты, Антонио Каруппо? Захотят ли они тебя слушать?

— А что я им скажу? — растерянно спрашивал Антонио.

— Ну, этого я не знаю, — отвечал Эрнесто. — Это будет зависеть не от меня, а от твоей собственной жизни. Что ты увидишь. Что поймёшь. Кого полюбишь. Люди не станут слушать пустых и глупых слов. Смотри, думай…

Однажды Эрнесто заметил, что Антонио на своих этюдах начал ставить крупные буквы: «А. К.». Спешил оповестить людей, что это сделал для них именно он, Антонио Каруппо. Смешной мальчик! Нет, уже подросток… Давно и школа окончена…

Эрнесто не сомневался, что сын Бартоломе останется в его мастерской, чтобы учиться живописи дальше. Ей учатся всю жизнь. И даже если бы у человека было много жизней, их не хватило бы, наверно…

Антонио не остался. От него пришло письмо:

«Учитель! Я был заносчивым мальчишкой и ставил вензеля на этюдах, не стоящих взгляда. Ухожу на грузовом теплоходе. Матросом. Хочу на жизнь посмотреть во все глаза. Этюдник со мной. Я счастлив. Антонио».

Это было в самом конце войны. Корабль наткнулся на мину, плавающую в океане. Какое дело было этой мине до того, что она убила будущего художника?

Завещание

Грустно смотрит мастер из окна своей мастерской на мутные воды реки, на Бартоломе, который, хромая и спотыкаясь, еле катит по булыжнику набережной тележку, ставшую такой тяжёлой. Он катит её к разноцветной Улочке.

Вот уже двадцать лет жители порта расписывают Улочку на все лады ко дню рождения Эрнесто Фернандеса. И всю ночь гуляют на ней, танцуют и поют. А Эрнесто вспоминает Антонио.

Ещё двадцать лет прошло.

Облегло морщинами лицо художника. Суше и костистей стал нос, заметней горбинка на нём, бледнее тонкие губы. И руки чуть-чуть дрожат.

Но по-прежнему с утра он стоит у мольберта.

В последние годы он пишет много портретов, особенно детских. Ему заказывают, и он пишет их с охотой, потому что дети — его любовь. Они равны перед ним в своих правах на эту любовь, но с рождения не равны перед будущим, и поэтому он берёт деньги за портреты у родителей одних малышей, чтобы учить других.

Недавно ему привозила свою внучку Кармелла, та самая Кармелла, которая была когда-то его невестой. Подумать только! У неё трое взрослых детей и много внуков, шесть или семь. Ей захотелось, чтобы портрет самой маленькой, Розиты, написал знаменитый Эрнесто.

— Как вы находите, она красива, правда?

— Очень, — ответил Эрнесто.

Они так давно не виделись, что говорили на «вы».

— А вы не женились? — спросила Кармелла, модная, завитая и нарумяненная бабушка.

— Нет.

— А эта девушка… дочь лодочника, кажется? Мне что-то рассказывал Луис.

— Она вышла замуж за человека, которого любила. Селестино. Того самого, которого я нарисовал здесь первым, в рваной рубахе. Его портрет очень рассердил Луиса. Он открывал вам с Розитой двери только что. Селестино уже немолод и служит сторожем в школе.

— Вот как…

— У них прекрасные сыновья. И тоже много внуков.

Кармелла подняла на него сочувствующие глаза.

— Вы не жалеете, что у вас нет своих детей?

Эрнесто улыбнулся.

— У меня их много… Много тысяч… — сказал он, смешивая краски. — Вот наследников у меня нет, но это хорошо. Школа достанется всем… А наследники, чего доброго, могли бы и разорить её!

— Вы счастливы, Эрнесто? — спросила его Кармелла.

Он постоял, прикрыв глаза, будто вспоминая свою жизнь, и вся она пронеслась перед ним за этот миг, и он почувствовал, что мог бы сказать ей: «Я счастлив, Кармелла», но только улыбнулся ещё раз и ничего не ответил.

Можно прожить всю жизнь на безвестной Улочке и не пожалеть об этом, быть счастливым.

Отчего же так грустно в это утро? Что так давит на сердце? Старость?

Его беспокоит, что городской совет просвещения не ответил на письмо, которое он послал туда больше месяца тому назад. Он писал:

«Господин президент!

Эрнесто Фернандес, аргентинский художник, холостой, обращается к господину президенту с предложением принять в дар городскому совету просвещения земельный участок, расположенный в районе порта,