Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

Поэтому в набитой до отказа церквушке никто не удивился, что и папаша Лассар начал свою проповедь так:

— Я хочу сказать вам несколько слов о школе…

Он говорил еле слышно, но его слышали все.

— Бог милосерден, — говорил папаша Лассар в глубокой тишине. — Он любит всех одинаково… Видите, он не забыл и ваших детей и послал им Эрнесто Фернандеса. Эта школа, построенная добрым человеком, божье дело. Молитесь за своих детей. И за Эрнесто. И за меня, — неожиданно прибавил старенький священник.

Очень скоро он исчез куда-то, но эту его проповедь долгие годы помнили прихожане портовой церкви.

Нет, папаша Лассар не подвёл их.

Потому что поистине одно доброе дело рождает другие добрые дела.

Друзья заключают необычное пари

В день святого Хуана во всей Аргентине жгут костры и веселятся. И на набережной перед школой разложили большой костёр. Мальчишки таскали отовсюду куски досок, старые ивовые корзины, размахивали ими, швыряли в огонь и отбегали, потому что из костра вдогонку летели искры. Иногда искры догоняли и, как пчёлы, жалили в шею, а мальчишки с визгом и хохотом прыгали вокруг.

У костра всегда хочется резвиться. Может быть, оттого, что видишь, как неудержимо пляшет пламя. В нём что-то потрескивает, и если костёр большой, то это целая музыка! И людям возле костра хочется танцевать и петь.

На ступенях школы играл оркестр — две гитары и гармоника. Она заливалась в руках Хуана Карриля. Не святого, а живого. Да, в порт пришли музыканты — друзья Эрнесто из того самого ресторана, где он был когда-то с Фелипой. Давно-давно… Один раз…

— Танго! — объявил Хуан Карриль. — Его ещё нигде не слышали. Я сыграю вам своё танго!

Гитаристы ударили по струнам так, что вздрогнуло, кажется, даже пламя в костре.

— Танцуйте!

Толпа у школы быстро разделилась на пары, по булыжнику застучали сапоги и туфли. Нигде так не умеют танцевать танго, как в Аргентине. И нигде так не любят его. Говорят, этот танец родился на улице Буэнос-Айреса… когда, никто уж и не помнил, но с тех пор он, кажется, не затихал ни на минуту, кочуя вместе с бродячими оркестрами со двора во двор, из дома в дом.

Девушки окраины тоже понимали толк в танго и хвалили Карриля:

— Ай да Хуан! Ну и танго! Муча грасиа! Большое спасибо!

Хуан кланялся, и густые кудри падали ему на глаза.

Дядюшка Валенсио привёз на повозке столики и бочку вина. Столики расхватали и поставили прямо на мостовой. Валенсио разливал вино большим черпаком и приговаривал:

— Ага! Без меня вам всё равно не обойтись!

— А тебе без нас? — смеялись рыбаки и грузчики. — То-то! Наливай да помалкивай!

— Я ведь думал, он всех надует, этот… сеньор Фернандес!

Дядюшка Валенсио едва не назвал его чудаком, но спохватился, увидев Селестино. Вспомнил предостережение грузчика.

Сегодня все приоделись, а Селестино всех перещеголял. На нём были цветная жилетка, и шляпа с узорной лентой, и сапоги. Фелипа держала на руках годовалого сына Пабло. Волосы её были украшены любимой гвоздикой. Счастливый Селестино не отходил от жены с сынишкой, не спуская с них глаз, а чтобы друзья не подняли его за это на смех, не давал никому рта раскрыть, первым кричал:

— Смотрите, какая школа! Смотри, Валенсио, какая школа! Такой и в городе нет!

Но какая она, люди ещё не знали. Это правда, такой второй не было в Буэнос-Айресе. Такой не было больше нигде — на всей земле.

В полдень Эрнесто открыл двери, и тогда в школу пошли люди. Пошли сначала взрослые. И уже в первом нижнем зале остановились и начали оглядываться удивлённо. Стены были разноцветные: зелёная, как трава, оранжевая, как апельсин, сиреневая, как цветы хакаранда, голубая, как летнее январское небо. (Да, да, ведь Аргентина на другой стороне земного шара, и там всё наоборот — лето в январе!) А потолок был солнечно-жёлтым, и красное солнце смотрело из угла. Оно было без лучей, но люди почему-то щурились и взрослые улыбались, как дети.

Из зала вверх вела полукруглая лестница. Ну лестница и лестница, да нет! Она вся была составлена из разноцветных ступенек. Будто рассыпались цветные карандаши. Не знаешь, смотреть или идти. Пошли потихоньку…

И очутились в длинном коридоре с высокими стенами. По одну сторону — окна, а по другую — разноцветные полосы дверей.

Лиловые, синие, жёлтые. Яркие двери! Так и хочется открыть!

Хуан толкнул одну.

Люди вошли и засмеялись. Просто им радостно было смотреть на это: в классе стояли разноцветные парты: лимонная, фиолетовая, белая, голубая… Ни одной, похожей на соседнюю. Плотные мужчины и немолодые женщины откинули цветные крышки и, втиснувшись кое-как, расселись по партам. Перекрикивались, шутили. До чего же просто напомнить человеку, что он весёлое существо и жизнь — не мрачная штука, вот только бывает плохо… Если почаще напоминать, человек задумается, отчего бывает плохо, захочет переделать свою жизнь, побороться с плохим, перестанет подчиняться ему…

Быть может!

Потом смотрели на панно, где Анхель штопал парус, а мастера помоложе держали топоры сильными руками. Люди узнавали друг друга… Эрнесто сказал, что на стенах других классов тоже будут панно…

В комнате отдыха стояло светлое пианино. Хуан подошёл к нему и открыл. Разноцветные пластинки клавиш пестрели так, что опять стало весело. Клавиши, которых ещё не коснулись пальцы, уже как бы играли сами.

— Оно не настоящее? — спросил Хуан.

— Настоящее.

Хуан тронул клавиши. Они ответили чистым звуком. Хуан засмеялся, сел и сыграл танго.

— А мне нельзя записаться в школу? — спросил он, всё ещё смеясь.

— Можно, — ответил Эрнесто. — Записываю.

— Да, — сказал Селестино. — В любой школе учиться — радость, но в такой!..

И все подумали, должно быть, о том, чего не было в их жизни. И притихли. Потом они вернулись на набережную, получив приглашение завтра привести сюда своих детей для учёбы, а в школе остались только Эрнесто и Хуан.

— Ну, знаешь! — сказал Хуан. — Не зря тебя дома называют чудаком! Какую школу ты построил?

— Обыкновенную.

— Какая же обыкновенная! Разноцветная!

— Э! Они ещё столько раз встретятся с чёрным цветом в жизни! А здесь его не будет совсем. Видел, у меня даже доски вишнёвые, а не чёрные? Пусть они ходят учиться, как на праздник. Пусть им будет весело.

— А мне плакать охота! На что ты разменял свой талант, Эрнесто?

— Я не думал об этом.

— А я думаю!