Зима и лето мальчика Женьки - Наталья Ковалева

— Вас? — поправился Женька. — Нет. Вас — нельзя.

— Не о том я… Прости. Не так, хотя… ты не понимаешь, — девушка задумалась. — Вот представь, мы идем по улице — и хулиганы. Скажем, часики снять захотели…

Женька представил, как Кастет… (почему именно он?) или кто-то похожий на него схватил ее, такую…такую…

— Убью, — выдохнул.

— Видишь! — обрадовалась Алена. — Значит, я тебе небезразлична, так?

— Так!

— А почему?

— Ты добрая… Вы, — опять поправился Женька. — Не орете, к себе пригласили, и красивая… Ну, не знаю я почему… Добрая. По-настоящему. А даже если бы злая… Нет, вы злой быть не можете.

— Не могу! — кивнула девушка, — Я люблю вас. Мне хочется, чтобы вам было хорошо. А любовь — это желание сделать хорошо тому, кого любишь. И знаешь, любовь — это ведь не только поцелуи Вани и Мани. Любят детей, животных. Я вот Дуняху свою люблю, — Алена кивнула на кошку. — Когда она потерялась, я думала, с ума сойду. Все подвалы обошла. Нам в детдоме надо живой уголок.

— Что? — изумился Женька, представив себе оживший движущийся угол.

— Ну, чтоб еж какой-нибудь жил. Кошки, собаки, попугаи. Вы должны учиться любить. Если сейчас не научитесь, потом даже ребенка своего любить не сможете.

— А его всегда любишь? — спросил Женька осторожно.

— Всегда! Когда не любишь, это уже извращение какое-то. Так природой заведено, — уверенно отозвалась Алена и сбилась. — Инстинкт, понимаешь?

— А этот… инстинкт… он что, у всех бывает?

Алена глянула как-то потерянно, а потом случилось чудо. Она шагнула к Женьке и обняла его, прижавшись щекой, и Женька почувствовал, как горячая капля упала ему на макушку. И еще одна, и еще. Он замер, боясь пошевелиться.

— Жень, тебя тоже мать любила, правда, — солгала девушка.

Мальчишка отшатнулся:

— Любила? Да? Чтоб хорошо было — в камеру…

— Ты знаешь?

— А что, тайна?

— Подожди, Жень, ты ведь не знаешь, почему она так. Может, ей жить негде было, есть нечего. Когда один, можно голодать и мерзнуть. А ребенку такой жизни не хочешь. Сам бы сорок раз умер за него. Может, она и отдала тебя, потому что хотела, чтобы ты жил. Понимаешь меня?

Алена говорила так твердо, что и себя почти убедила. Многословно приводила какие-то примеры, спохватывалась: уж очень нереальная вырисовывалась картина. Дурной мамаше хоть какое-то пособие полагалось, а как одиночке, еще доплачивали бы. Рублей семьдесят пять в месяц набежало бы — Аленина зарплата немногим больше.

Но ведь Женька этого не знал. Он слушал внимательно и теребил край клеенки в белых ромашках; нарисованные цветы морщились и коробились.

Перед Женькой как будто распахнулись двери — и там, за ними, было столько солнца, столько неба! Теперь он видел мать совсем другой, не такой, как мамаши, навещавшие его приятелей.

Молодые и потасканные, красивые и не очень, в кургузых пальтишках ли, в ярких ли курточках, а то и в телогрейках, стянутых накрест пуховым платком, — все они были какими-то пришибленными. Виновато топтались в фойе детдома, оставляя мокрые, грязные следы. Женщины приходили и в ясную погоду, но почему-то казалось, что почти всегда за ними тянется цепочка следов.

Обычно Женька прятался на широком каменном подоконнике окна фойе. И мог бы не открывать тяжелых штор, пыльных и плотных — звуки говорили ему о большем, чем картинки.

Тук-тук-тук! — тяжело, с надрывом выводят дамские туфли или сапоги. Значит, на свиданку пошла. Сейчас по коридору этажа пронесется бойкий шлепот детских сандалий или тапочек. Скрипнет дверь, и слишком громко оповестит о своей радости мамаша:

— Сыночка-а-а-а-а!

Каждый раз в эту минуту Женька огорчался — приходили не к нему. Но потом армия звуков вдруг сообщала что-то совсем иное, настораживающее. Двери в гостевой комнате взвизгивали, потом доносилось церемонное:

— Чмок-чмок-чмок.

И всякий раз говорили — пылко, с киношным жаром:

— Я люблю тебя, люблю!

— Ты придешь? — осторожно.

— Приду! Приду!

Шуршал бумажный пакет, сминаемый объятьем двух родственных тел. Пакет со сладким. Карамельки в блеклых обложках, пачки вафель и печенья. Это очень важно, это как доказательство того, о чем говорилось настолько громко, чтоб слышали сотни ушей, незаметных и таких же чутких, как Женькины. Но все слушали слова, а он — звуки.

— Туки-туки-тук, — цокали каблучки, очень легко, очень торопливо. И Женька радовался, что это не его мать почти бежит в двустворчатую пасть парадного входа и пропадает в ней.

Нет, его мать должна прийти совсем иначе, и только однажды. Она войдет уверенно, крепко возьмет его за руку и уже не отпустит. И сладкого не надо, совсем не надо.

— Может, и найдет.

— Может, — согласилась Алена и вспомнила, что Владлен Николаевич строго-настрого запретил возбуждать в детях пустые надежды. Нарушая запрет, продолжила:

— Отказную она не подписала. Тебя усыновить хотели, хватились: нет отказной, написанной по форме. Не поставила мать подпись. Значит, вернуться хотела.

— Подожди! — дошло до Женьки. — Тогда, заяц этот… Значит, я тетьзое понравился, просто, бумаги нет… — он сказал это совсем взрослым тоном. — Бумаги… Я ведь думал, что-то не то сделал. А я не помню почти, маленький был.

— А сейчас ты большой? — улыбнулась Алена.

Мальчишка вскинул серьезные глаза.

— Улыбнись, а? — устало попросила девушка.

Но улыбаться Женька не мог. Он сосредоточенно вспоминал все, сказанное ему той женщиной, лица которой не помнил — только запах и белую скатерть.

— Найдет! — уже уверенно повторил он. — Димку Корчикова мать через сколько забрала? Много прошло. Она папку Димкиного топором зарубила. Ей десять лет дали. А потом вышла и приехала. Корочун же всем говорил, что она заберет, а мы смеялись. И меня заберут.

Женька посмотрел на Алену: та глядела куда-то за окно. Ну да какая разница? Что ж она, врать будет? Учителя не врут.

Перед сном Алена принесла ему книгу, тяжелый и толстый том в серой обложке:

— Мир при-клю-че-ний, — прочел мальчик по слогам (не ладилось у него с учебой). — Два ка-пи-та-на.

— Жень, здесь о любви все. О настоящей, не о такой, как ты думал. Прочти, пожалуйста!

И Женька дал себе слово, что, даже если читать будет скучно-прескучно, книгу он одолеет.