Иванушка Первый, или Время чародея - Карен Арутюнянц

– Хорошо, – согласился Лёха. – Тебе решать, но, если чё, я всегда рядом.

Мы подошли к дому Петра.

– Вроде здесь, – сказал Лёша, и мы поднялись на третий этаж.

Я хотел позвонить в дверь.

– Погоди, – попросил Лёха и пригладил волосы на лбу. – Готово. Давай!

Я нажал на звонок, и через несколько секунд Пётр нам открыл.

Он был ужасно доволен, что мы пришли. Ну и пончикам, конечно, тоже обрадовался.

В тот день Пётр учил нас писать натюрморт. Но у меня не очень-то получалось, потому что я думал о Ленке. Не о том, что она стащила сундук, а о том, люблю я её или нет.

И о Василисе думал. В последнее время она стала совсем тихой: волнуется из-за своей бабушки. Правда, принарядилась. Теперь на ней синяя юбка и фиолетовая кофта. А вот кроссовки те же.

Я хотел изобразить букет фиалок, но вышло одно сплошное пятно. Да и стульчик, на котором я сидел, был очень неудобным. С виду – дубовый, устойчивый, но на самом деле, как только я забывал про него, норовил из-под меня выскользнуть. В конце концов Пётр рассмеялся и предложил мне пересесть на обычный стул.

– Мне его друг подарил, авиаконструктор, – объяснил Пётр про «дубовый» стульчик. – Он из сверхлёгкого материала сделан. Это я его выкрасил под дерево.

Я пересел на обычный стул, но натюрморт от этого лучше не стал.

– Это не фиалки, – вздохнул я и хотел было скомкать лист, но Пётр меня остановил.

– Ничего страшного, – успокоил он, – я, когда только начинал, тоже с акварелью мучился. Кстати, могу эти свои неудачные попытки продемонстрировать. Этюды. На антресолях хранятся. Лёша, достань их, только стремянку в чулане возьми.

Лёха притащил стремянку, залез на неё и открыл дверцу антресолей.

Стремянка оказалась неустойчивой, качнулась. Одной рукой Лёха ухватился за дверцу, а второй совершил такое странное и неловкое движение, что на меня сверху, а я стоял прямо у стремянки, посыпались картонные папки с этюдами. Самая большая папка больно ударила меня по макушке, распахнулась, и рисунки разлетелись по коридору. Я охнул, потёр ушибленное место и начал их собирать.

Один из этюдов сразу бросился мне в глаза. Потому что на нём была изображена… моя мама! Маму я бы узнал и среди тысячи лиц.

Я поднял этюд с пола, уставился на него и больше не мог сдвинуться с места.

Ну что бы вы сделали, если вам на голову свалилась бы папка с этюдами столетней давности и на одном из них вы бы увидели собственную маму в фате и свадебном платье, а рядом – молодого человека, то есть жениха?

– Ты чего, Вань? – спросил Пётр.

Я не ответил. Лёха спрыгнул со стремянки. Он хотел заглянуть мне через плечо, ему ведь тоже стало интересно, что я там рассматриваю, но я быстро свернул этюд в трубочку, подошёл, как зомби, к Петру и сказал:

– Я пойду уже?

Пётр удивился, но особо виду не подал.

«А с другой стороны, – тут же подумал я, – куда я собрался, ничего не узнав?»

Я присел на непослушный стульчик и развернул этюд.

– Это свадьба? – спросил я.

– Свадьба, – ответил Пётр. – Кстати, удачная работа.

– Можно я домой возьму? Я потом верну, – сказал я.

Пётр ещё больше удивился, но, по-моему, даже обрадовался. Он понимал, что со мной творится что-то не то, и не знал, как помочь. Ну а я вроде сам нашёл выход – попросил этюд.

– Да, конечно, – сказал он. – Бери на здоровье.

– Я верну, – повторил я. – Завтра. Или послезавтра.

– Да ничего страшного. Вернёшь, когда получится.

– А это точно свадьба? – спросил я.

– Точно, – ответил Пётр. – Я её зарисовал лет двенадцать-тринадцать назад, если память не изменяет. Любил я тогда технику оттачивать. Стоял, скажем, у ЗАГСа и зарисовывал свадьбы. Иногда получалось подработать. Напишу и предложу купить. Брали с удовольствием, ведь праздник! К тому же, так сказать, культурно изобразили, карандашом. Люди красоту понимали!

– А вы их знали? – спросил я.

– Молодожёнов? Ну как сказать… Иногда совершенно незнакомые попадались. Вот эту невесту, которую ты в руках держишь, знал. С женихом потом познакомился.

– А как их звали, помните? – спросил я, еле сдерживая волнение.

– Невесту – не припомню, а вот жениха – даже очень. Ведь это Соловьёв. Нынешний банкир. Но они расстались чуть ли не на следующий день после свадьбы.

– Я пойду, – снова сказал я.

– С тобой всё нормально? – спросил Пётр.

– Вань, давай вместе, – предложил Лёха.

– Не надо, – попросил я. – Я дойду, не волнуйтесь.

Я шёл по улице и думал: «Лёша соберёт рисунки, ничего страшного. Подберёт и разложит по папкам». Других мыслей у меня в голове не было.

Дома я развернул этюд, положил на стол и разгладил ладонями.

С листа на меня смотрела мама. Она весело улыбалась своему жениху, а тот наклонился к ней, словно хотел сказать что-то очень важное, например: «Я тебя люблю». Я даже услышал, как он это говорит, нежно и уверенно:

– Я тебя люблю, Маша!

А на следующий день они расстались. Что случилось? Зачем они это сделали?

Теперь я понял, почему мама была против того, чтобы я ходил к Глафире.

И только тогда я заметил в уголке листа дату. Год стёрся, но месяц был виден очень хорошо – май. А я родился в декабре. Через семь месяцев.

С кухни донеслись какие-то звуки, и вдруг появилась мама – оказывается, она была дома, а я и не заметил. А следом вышла… Василиса!

– Ванюшка, ты когда пришёл? – засмеялась мама. – А мы тебя и не слышали.

Я, как ни в чём не бывало, свернул этюд в трубочку и сказал спокойно-преспокойно:

– Так я только что вошёл.

– Штирлиц ты наш! – мама снова рассмеялась. – А мы тут с Василисой секретничаем, сейчас ужинать будем. Давай, мужичок, присоединяйся к нам. Ухаживай за дамами!

Я спрятал этюд в ящик своего письменного стола и пошутил:

– Может, ещё за шампанским сбегать?

– Ну ты и нахал! – со смехом ответила мама. – Только ты опоздал, Вань!

– Мы лимонад купили, – улыбнулась Василиса. – И торт!

– Ма-а-аленький такой тортик, как раз на троих, – уточнила мама.

Они снова ушли на кухню, а я прилёг на кровать.

– Что же это творится? – пробормотал я.

Если бы в тот момент на улице заорала тысяча чёрных котов и проехала сотня автомобилей-призраков, я бы и тогда не пошевелился. Не потому, что я потерял интерес к жизни, не потому, что я безвольный человек и у меня опустились руки. Просто я хотел сложить в своём мозгу мозаику и всё понять.