ЧЯП - Эдуард Веркин

– Костик, – позвала бабушка. – Костик, иди сырники кушать.

Отказываться от вечерних сырников было бесполезно, Синцов знал это. Если отказаться от них сейчас, то утром бабушка станет вздыхать и выставлять сырники на стол, и пододвигать ближе, охать, что творог сейчас делают жидкий, а уж почему он такой дорогой, вообще никто сказать не может. А ваниль, между прочим, настоящая, ей одна цыганка еще в восемьдесят пятом продала трехлитровую банку, сейчас такой ванили не найдешь… Короче, сырники придется съесть. Иначе послезавтра бабушка разогреет их к завтраку, разогреет в сковороде, микроволновку она не признает, микроволновка ведь излучает, разогретые сырники будут твердыми, маслянистыми и несъедобными.

Сырников оказалось много, миска с горкой, кроме того, к этой миске прилагалась миска поменьше, со сметаной. Синцов покорно уселся за стол и стал есть, предварительно порубив сырники вилкой. Бабушка смотрела на него одобрительно, хорошие дети всегда хорошо кушают, вспомнил Синцов.

Хорошо хоть без шкварок, думал Синцов. Бабушка очень уважала шкварки и старалась добавлять их во все блюда. Если в макаронах шкварки могли хоть как-то сойти за карбонару, то шкварки в варениках выглядели странно. Впрочем, бабушка быстро сообразила, что внук Костенька от шкварок не в восторге, и добавляла их теперь немного, только для вкуса и с краешку.

Бабушка подложила сметанки и поинтересовалась:

– Ты про Грошева спрашивал тогда, зачем спрашивал?

– Да просто. Мы в магазине встретились, познакомились.

– Ты с ним не вяжись, – сказала вдруг бабушка.

– Почему?

– Не вяжись лучше, – опять посоветовала бабушка. – От греха подальше.

– А что с ним не так? – Синцов выбрал сырник побольше, сгрузил на тарелку.

Отметил, что изюм в сырнике действительно похож на тараканов, кто-то из классиков был точен и прав, полил сырник сметаной.

– Я тебе про мать его не рассказывала, – бабушка не удержалась и тоже стала есть сырник. – Так в школе это его новая мать работает, Галина, а настоящая его мать умерла, отец другую взял.

– И что? – спросил Синцов.

– Когда его настоящая мать умерла, его в больницу забрали, – сообщила бабушка полушепотом и, выдержав паузу, совсем уже шепотом добавила: – По головному делу.

Бабушка приложила для наглядности ладонь ко лбу.

– Полгода там пролежал, думали, и не выйдет уже.

– Псих, что ли? – усмехнулся Синцов и подумал, что везет ему с психами, как с кем ни познакомится, так снова псих.

– Не псих, а полубелый, – объяснила бабушка. – Он потом как из больницы вышел, еще долго немтырил, ему здравствуйте, а он мычит да в сторону смотрит. И бегом везде бегал, как собачонок, ходить совсем не мог, все только бегом и бегом.

Бабушка улыбнулась. Синцов подумал, что бабушка, может, путает. Вчера она помнила мало, а теперь вдруг воспоминания посыпались, и в этих воспоминаниях Грошев был совсем не такой, каким его успел узнать Синцов.

– Помню, ухо у меня заболело, так я к ним за синей лампой ходила, у них осталась еще. Захожу, а в ограде как раз Петька сидел, играл во что-то. Я захожу, а он как меня увидел, так и кинулся. Испугался, побежал, да об скамейку стукнулся, все лицо себе подбил, кровь течет, а он от меня под крыльцо зарылся. Людей тогда сильно боялся.

Синцов съел предпоследний сырник с тараканами и подумал, что скоро он не будет влезать в штаны. Гривск его тоже изменит, немного передует, немного выплюнет.

– Сейчас-то Петр, конечно, уже нарочный стал, – заключила бабушка. – В магазине всегда пропустит, на мотоцикле подвезет. Но все равно… Кто его там знает, в психическое-то просто так тоже не забирают. Новая мать у него хорошая, учительница, они дружно живут… Но ты с ним не вяжись.

– Ты же говорила, он нам родня, – напомнил Синцов.

– Да тут у нас полгорода родни, девать некуда, хоть соли. Еще будешь сырников?

– Нет. На ночь не хочу.

– Тогда чай пей. Сам уж нальешь.

Бабушка налила себе чаю, размешала ложку меда, ушла в комнату. Синцову чаю не хотелось, он налил себе кипятка, раньше никогда кипяток не пил, а вот вдруг захотелось.

Кипяток понравился. Оказалось, что в нем есть свой строгий вкус, пьешь себе и думаешь, пьешь и думаешь.

Показалась бабушка.

– А может, и не так, – сказала бабушка.

Она села к печке, открыла дверцу, рвала на кусочки упаковку от лекарства, забрасывала клочки в топку.

– Может, я и зря это про Петьку. Мало ли что бывает? Вон твой отец до пятнадцати лет суп не мог есть, а ничего, человеком вроде стал.

– Мы завтра в область думаем съездить, – сказал Синцов. – Погулять там, то, се.

– Ну и съездите. Чего дома-то сидеть? Все развлечение. Мне купишь кое-что, мне уже давно надо…