На синей комете - Розмари Уэллс

— Я десять лет не видел таких поездов. — Папин голос дрожал.

Голландец дружески потрепал его по плечу:

— Не грусти, Оскар-старший! Главное, что твой сын жив и здоров. Благодари судьбу и не вешай нос!

Папа вытер глаза и улыбнулся.

— Да я и не вешаю! — сказал он. — Вот, увидел поезда — словно помолодел!

В отличие от папы, я волю чувствам не давал. Я занимался делом. Перво-наперво проверил все линии. Оказалось, что на этом макете Центральный вокзал Нью-Йорка выглядит крупнее и вообще иначе, чем на макете мистера Петтишанкса. От этого реконструированного вокзала вели прежние линии и две новые: Южная и на Баффало.

Скалистые горы для Кристофера Кроуфорда сделали не из папье-маше, а из натурального гранита. Их вырубили из скалы, на которой стоял особняк. Вершина Пайкс-Пик вздымалась на невиданную высоту. Выдолбленные в камне ущелья и утёсы выглядели совсем как настоящие. А вокзал в Лос-Анджелесе был ровно такой, как сейчас. Новый, недавно построенный. Перед его фасадом красовались богини с тёмно-красными светильниками, а в огромное, как у мамонта, чрево вели одновременно десять путей, по которым сновали поезда.

Однако главной достопримечательностью этого макета были не вокзалы, а мост Хеллгейт. Компания «Лайонел» и в прежние времена выпускала этот арочный мост через Ист-Ривер в Нью-Йорке как самую дорогую и ценную часть макета. Кстати, у мистера Петтишанкса моста не было. А ведь это шедевр инженерной мысли! Подвесной мост в сто раз меньше настоящего, но ничуть не менее величественный.

Я нашёл место, где экспресс «Тихоокеанский союз» на полной скорости выезжал из туннеля, пересекая сразу три другие линии — на Атчисон, на Топеку и на Санта-Фе. Поезд поменьше покорно остановился на семафоре, чтобы пропустить эту махину. Крепко зажав в руке пакет с новой одеждой, я прижался щекой к жёсткой крашеной траве и попытался представить, что нахожусь рядом с метельником, массивным устройством на передней части локомотива, которое удаляет с путей всё, что мешает движению состава. Настоящего состава. Я представлял, что камни, уложенные для укрепления колеи, не крошечные, а большие, как бейсбольный мяч. Я слышал — почти слышал — звук собственных шагов: будто бегу по жёлтым плиткам, по платформе нового лос-анджелесского вокзала. Голландец следил за мной во все глаза.

Получится? Не получится? Всё вроде бы готово… Есть только одно «но»… Хватит ли у меня сил расстаться с папой?

— Ты сможешь, Оскар? — прошептал он. — Как думаешь, получится?

— Пап, если получится, ты это сразу поймёшь. Я просто исчезну.

Папа обнял меня и не отпускал целую минуту. Потом отстранился и, не отнимая рук, молча смотрел мне в глаза. Долго-долго.

— До свидания, Оскар, — наконец прошептал он и беспомощно провёл рукой по лысине, словно приглаживал растрёпанные тёмные волосы.

— До свидания, папа. — Мой голос, взрослый мужской голос, дрогнул совсем по-детски.

Папа не мог смотреть, как я исчезаю. Он отвернулся.

Нас связывает трос, канат. Его надо отвязать… обрубить… Мы разбогатеем! Я делаю это ради нас обоих.

Я улыбнулся сквозь застилавшие глаза слёзы.

Голландец слегка подтолкнул меня меж лопаток и громко, как спортивный комментатор, закричал:

— Давай, Оскар! Вперёд!

Я прыгнул. Но сердце моё осталось с папой.