Детская книга для девочек - Борис Акунин

Я юбки подхватила и бегом в участок. Телефонировать долго — пока соединят, пока подзовут, а участок вот он, в двух шагах.

Только в участке доктора не было.

— Где? — спрашиваю.

— Ушел.

— Куда ушел?

— А кто ж его знает. Сказал, ежели что спешное, так мальчонку за ним послать.

— Какого мальчонку?

— Да бойкий такой, вихрастый, у церквы Трех Святителей ошивался.

Я к церкве, а там мальчонков этих с дюжину. Православные за ради пятницы в храм валом валят, Святых Даров причаститься, вот пострелята хитрованские и попрошайничают — промысел у них такой.

Однако вижу личность одного мне вроде как знакомая. Пригляделась — и точно. Прынц ваш чумазый.

— Какой еще принц? — озадачилась Геля.

— Ох, горе горькое, — Аннушка жалостливо вздохнула. — Не помните? Крутился у нас под окнами, вошь трущобная. Все дожидался, пока вы из дому выйдете. Дождется, застынет чуть поодаль и пялит зенки. Уж и городовой его с бульвара гонял, и дворник — без толку.

Я, был грех, дразнила вас — поздравляю, мол, до чего ж завидный кавалер! А уж пригож да наряден — вместо соболя бить можно.

Очень вы сердилась и на меня, и на ободранца бедного, хоть он, по чести говоря, к обиде вашей был ни при чем. Все язык мой…

— Ну, Аннушка, рассказывай дальше! — нетерпеливо прервала причитания девушки Геля.

— Так вот. Подхожу к нему. Знаешь, — спрашиваю, — где господина Рындина сыскать? Доктора?

А он:

— Может, и знаю. А вам-то что, тетенька?

— Я тебе дам тетеньку! — говорю. — Веди меня к доктору сей же час, с дочкой у него несчастье.

Он аж вскинулся:

— Что ж вы тогда тут расставились, как больная корова! Бегим!

И припустились мы вниз по переулку, да через площадь, к ерошенковскому дому. А у меня в голове стучит — пятница, тринадцатое, пятница, тринадцатое… Ох и страшно там! Век бы не видать. Внизу воровской трактир, а в верхнем этаже — ночлежка.

Ну я, знаете, не робкого десятка. Укрепилась сердцем и ничего, иду за этим крысенышем.

Лестницы темные, грязные, со стен течет, а, стесняюсь сказать, вонь — как в зверинце.

Людей тьма-тьмущая, спят вповалку на дощатых нарах, а какие — и на полу, в тряпье.

Мальчонка головой повертел и потащил меня в дальний угол. Гляжу — и точно, за рогожкой, на низком топчане в три доски лежит страсть какой тощий, больной господин (сразу видно — из образованных, хоть и в таком месте), а рядом сидит Василь Савельич.

— Ничего, — говорит, — Алексей Кондратьевич, мы еще повоюем!

— С кем прикажете воевать? — силится улыбнуться тот. — Водка да чахотка — вот мои погубители. И больше никто.

Тут Василь Савельич нас приметил, сразу с пациентом распрощался, завернул меня на выход и только уж на площади спросил:

— Кто? Что?

Я ему — так и так, мол, Поля упала и сильно головой зашиблась. Без памяти лежит. Доктор, ни слова не говоря, развернулся, да как наддал к дому — едва я за ним поспевала.

Вы как лежали на пороге, так и лежите, маменька ваша на полу подле вас в голос не плачет, да от этого только страшнее. Доктор вас осмотрел и говорит жене — самую малость рассечена кожа на затылке. Шейные позвонки не повреждены и затылочная кость цела.

— Разве ты можешь быть уверен? — тихо так спрашивает Аглая Тихоновна.

А доктор пожимает плечами: — Чего ж не быть? Моя, мол, практика в области травм даже несколько избыточна. Эти хитрованские апаши колотят и режут друг друга с утра до вечера. У Поли, говорит, по всей вероятности, ушиб или сотрясение мозга.

— Отчего же она не приходит в себя?

А доктор ей — очнется. Может быть, через час. Может быть — через несколько. Последствия, мол, сотрясения мозга прогнозировать затруднительно. Я, однако же, хотел бы, чтобы Полю осмотрели и другие врачи. Телефонируй, пожалуйста, доктору Такому-то и профессору Эдакому. Попроси срочно приехать.

Аглая Тихоновна сразу подхватилась и к телефону, а Василь Савельич велел мне принести воды и льда, а сам уложил вас в постельку — на боку, с согнутыми коленями, рука под головой. Потому как при потере сознания нельзя оставлять человека лежать на спине — корень языка западает и может перекрыть дыхательные пути, — важно объяснила Аннушка.

— Ужас какой! — с готовностью испугалась Геля.

— То-то что ужас. На докторе лица не было, на что уж он строгий мужчина.

Тут и профессура слетелась — очень Василь Савельича уважают, быстрехонько приехали. Стали консилиум делать — вертеть вас да щупать, и все болбочут — рефлексы… реакция конечностей… плавающие зрачки… Опасность того, да опасность сего, последствия обратимые… да необратимые.

Один немец больше всех старался, однако и он все то же сказал, что Василь Савельич, добавил лишь, что забытье может продлиться несколько дней.

И покатились у нас дни эти — серые да тяжелые, будто камни.

В доме тихо, муторно. Аглая Тихоновна от вас не отходит. Василь Савельич не шутит, не скандалит, ест, что дают. Раз ему консоме подсунула, с белой спаржей и кнелями, думала — хоть оживет. Нет. Съел и не заметил.

Вы все в забытьи лежите.

Через неделю снова немец этот приехал, с лютеранской больницы.

Посмотрел вас, отвел Василь Савельича в сторонку и говорит — состояние барышни внушает серьезные опасения. Чем дольше она находится в коме, тем меньше надежда на благоприятный исход. Даже если очнется, последствия столь длительного беспамятства могут быть весьма скверными.

Доктор осерчал, на немца напустился — торопитесь с выводами, говорит, пока нет никаких оснований…

— Основания есть, — отрезал немец. — Если через неделю улучшения не наступит — перспективы неутешительные. Вам стоит подготовить жену. Честь имею.

И уехал, ворона эдакая.

Аннушка замолчала, глядя куда-то поверх Гелиной макушки.

— А дальше? Ну, рассказывай, что же дальше?

— Ну что дальше? Через неделю вы не очнулись. Я уж, был грех, в уныние впала. Все, думаю, приговорил мою Полиньку окаянный колбасник.

Только напрасно я усомнилась в Василь Савельиче. Где уж какому-то немцу против нашего доктора в травмах понимать! Ровно на следующий день вы с постели и встали, так-то вот!

— Ну ты даешь! — выдохнула Геля. — Тебе бы сценарии к сериалам сочинять! — перехватив недоумевающий взгляд Аннушки, тут же поправилась: — То есть я хотела сказать — книжки. Книжки бы тебе писать! Я, знаешь, до последнего момента волновалась — очнусь или не очнусь.