Жуки не плачут - Юлия Яковлева

Последний привал у самой калитки. Чтобы одолеть крыльцо. И в дом.

Телега стояла, загораживая путь. Бобка поставил ведро у колеса. Кругло отразилось опрокинутое небо. Походило волнами. Унялось.

Бобка вытер взмокшую шею рукавом.

Докторский конь стоял, поджав одно копыто. Обмахивал себя облезлым хвостом. Карие глаза глядели из-под длинных ресниц терпеливо и в никуда.

«Тоже умаялся, — понял Бобка. — Суну ему быстренько поесть чего-нибудь, — пожалел он коня. — И побегу».

Наверняка в телеге что-нибудь есть. Клок сена или даже сухарь.

— Эх ты, карета скорой помощи, — сказал вслух коню. Подумал с удовольствием: «Надо будет Вовке ввернуть: карета скорой помощи — о телеге». Телега у доктора была грязная, старая. Бобка отогнул край рогожки.

Они валялись на дне.

Зеленые, розовые, красные, оранжевые, в яблочках, листках и розах, вышитые, нарядные.

Те самые. И это было ужаснее всего.

Игната в этих сапожках не было.

— А днем спит? Как часто? Подолгу? Когда просыпается? — донимал Лушу врач, убрав немытые руки в карманы.

Шурка посмотрел сквозь глаз на собственную руку. Пальцев было все так же пять. Но по спине как сосулькой водили. Все то. И что-то не то.

— Да спит, — растерянно лепетала она. — Не может же не спать.

Шурка посмотрел на печку. Та окрасилась в оранжевый, солнечный. Но весело не стало.

— Это только говорят: спит как младенец, — болтал врач, упиваясь собственным голосом.

«Противный какой, — подумал Шурка. — Как таких к больным пускают?»

— Спать как младенец? Боже упаси! Кричат, ворочаются, стонут, ахают, елозят, мечутся, пищат. Вот когда младенец спит тихо, тогда пора забеспокоиться. Он во сне вскрикивает?

— Вроде, — промямлила Луша.

— Булькает? Ахает?

Луша оглянулась на Шурку. Мол, ну и врач, говорила же, старуху зовите — шептать.

— Булькает, — подтвердила. — И ахает.

Доктор оживился:

— Стонет? Пыхтит?

Шурка посмотрел через глаз на противного врача.

И сосулька вонзилась ему под сердце. В ледяной камень превратился желудок. Комната прыгнула у Шурки перед глазами. Ему показалось, что стены дохнули ленинградским морозом, а сам он сделался из одного куска дерева со скамейкой, на которой сидел.

Тот, кого Бобка называл Королем игрушек, а Таня ошибочно считала смертью, стоял перед Лушей, наклонял к Вале маленькому поля серой шляпы.

«Надо крикнуть. Надо крикнуть. Надо крикнуть», — бежала мысль на одном месте, как хомячок в колесе.

Ввалился Бобка. Без ведра.

— С-с-с, — заикаясь, высвистывал он. Лицо его было одного цвета с полотенцем, которое держала Луша. Вернее, уронила. Всплеснула руками:

— Собака? Я же тебе говорила: не прикармливай собак бродячих!

— С-с-с…

— Соседская? Ну я им!..

Поймала его, обхватила. Но Бобка только трясся мелкой дрожью — Лушины руки никак не могли ее унять.

— С-с-с!

— Укусила? Где? — побледнела и Луша.

— С-с-с.

Он хотел сказать: «сапожки Игната».

— С-с-с, — насмешливо передразнил врач.

Луша выпучилась на него. Гнев начал заливать ее багровой краской.

Шурка так и сидел, как замер. «Надо… Надо». Мишкин глаз в кулаке. Но что надо — никак не мог додумать до конца.

Луша стала такая красная, что с лица пропали веснушки.

— Вы что это безобразничаете? Как вам не стыдно! — напустилась она на врача, прижимая к себе Бобку.

— Пех-пех-пех, — торопливо завел мотор Валя маленький.

Нахальный врач вынул из кармана кисет. Сыпанул на ладонь табачок.

— Как ваша фамилия? Ну-ка? Из какой вы больницы? Я в больницу вашу!.. — грозно возмутилась Луша. — Я…

Но что она собиралась сделать, осталось при ней. Врач дунул ей свой табачок в лицо. И Луша замерла с открытым ртом.

Бобка дернулся. И заорал. Забился в сведенных Лушиных руках. Но та была тверда, глуха и нема.

Захныкал в ящике Валя маленький.

— Шурка, Шурка, — подвывал Бобка.

— Вы, никак, Игната ищете? — обернулся к нему никакой не врач.

Бобка икнул и умолк. Валю маленького прорвало: «А-а-ау, а-а-а-ау, а-ау». Но Луша стояла посреди комнаты, как береза.

— Так вот же он.

Он распахнул занавеску. Коняга тоскливо глянул на окно. Махнул облезлым хвостом, как бы говоря: «Эх-эх».

— Сбежать от меня думал, дурак. Молчишь теперь? — обратился он к коняге. Тот в ответ только пожевал длинными замшевыми губами, тряхнул ушами. — Нечего сказать? Вот и молчи теперь. — Фух, — снова обратился он в комнату. — Наконец я вас нашел.