Отдай свое сердце - Валерий Роньшин

И вот на следующий день Самокатов снова сел нахвост подозрительному типу. Мужчина, как и вче­ра, был во всем черном, а в рукедержал букет бе­лых гвоздик. Похоже, что он и правда собрался на клад­бище.

Генка довел объект до вокзала, посадил вэлектрич­ку и дождался, когда электричка отвалит. Потом Само­катов вернулсядомой и условным стуком постучал в квартиру старухи Красавцевой.

— Самокат, ты?! — настороженно спросил Гороховиз-за двери (Красавцева так до самой смерти и не собралась врезать дверной«глазок»).

— Я. Открывай.

Макс открыл.

— Заваливай!.. Ну что, уехал?

— Ага. А у тебя что?

Горохов скорчил кислую гримасу.

— Полный голяк.

Мальчишки прошли в комнату. Здесь все было точь-в-точь,как в Генкином сне. Только без гроба на полу.

— Вот тут он стоял, — указал Генка ногой.

— Кто? — не понял Макс.

— Гроб с Курочкиной... А вон там Купоросов сНе­стеровой, — показал он уже рукой.

— Я всю квартиру перерыл, — сообщил Горохов. —Ничего подозрительного. Вот разве что тетрадка... — Макс протянул Генке ученическуютетрадь.

Самокатов ее полистал.

Все двенадцать листов заполняли стихотворныестроч­ки. Это была поэма под названием «На смерть любимой Риты».

— Хм, странно, — сказал Самокатов, пробежавпоэ­му глазами. — Как будто он не про собаку пишет, а про свою невесту.

— Я тоже так подумал, — кивнул Горохов.

Генка подошел к книжному шкафу. И обратил вни­маниена небольшую фотографию в рамке. Он взял фото с полки.

— Горох, смотри.

На фотографии был снят мужчина в черном. Вер­нее,на снимке он был в белом. В белой рубашке и белых брюках. Рядом с ним стоялапожилая женщина. Они улыбались.

— Это ж Марья Сергеевна! — воскликнул Макс.

— Точно!

И действительно, с фотоснимка на ребят гляделаих первая учительница — Мария Сергеевна Афонькина. Она учила их с первого почетвертый класс.

— Гляди, как он на нее похож, — заметил Генка.— Нос такой же и глаза.

— Да, да, — поддакнул Макс.

Ребята озадаченно переглянулись. До этогомомента мужчина в черном представлялся им фигурой таинст­венной и мрачной. Ивдруг он в одну минуту предстал в совершенно ином свете. А именно — сыном их первойучительницы.

— Слушай, Самокат, а что, если мы не тудазаеха­ли? — сказал Горохов.

— В каком смысле?

— Ну, все гораздо проще. И тобой никто неманипу­лирует.

— Насчет манипуляции, между прочим, ты гово­рил,— напомнил другу Генка.

— Да, говорил! — запальчиво ответил Макс. — По­томучто ты стал вопить: «Я не врубаюсь — сны это или не сны!»

— Я и до сих пор не врубаюсь, — сказалСамокатов.

Но в душе у Генки уже начали зарождаться сомне­ния.Может, и впрямь, все гораздо проще?.. Ну, например, он элементарноперезанимался. А что?.. Конец года. По всем предметам то контроша, то зачет...Опять же у него сейчас переходный возраст, во время которого всякие психическиеотклонения бывают... Вот потому-то ему кошмары и снятся... А царапины, шишка иукус?.. Да мало ли где он мог себя незаметно оцарапать, ударить или укусить.

«В общем, — решил Генка, — все этополнейшая...»

Самокатов не успел додумать. Потому что вдругуви­дел... фонарик.

И все Генкины доводы рухнули, как карточныйдом.

— Горох, это же мой фонарь, — медленнопроизнес Генка. — Я его здесь оставил. Во сне...

— С чего ты взял, что он твой?

— Видишь, изолентой замотано, — показал Самока­тов.— Это я замотал.

Горохов попытался найти логическое объяснение:

— А что, если твоя мать сюда приходила? Илиотец.

— Зачем им сюда приходить? — пожал плечами Генка.

— Ну мало ли, — тоже пожал плечами Макс.

— Даже если они и приходили, то не стали быбрать мой фонарик. У них свой есть.