В тихом омуте - Виктория Платова

– Никак не пойму, чего в ней больше – ума или красоты?– обратился Володька к Серьге, сосредоточенно лакавшему водку.

– Всего понемногу. Особенно ума, – ответила я за себя,поставила подбородок на ладонь и долгим взглядом посмотрела на Туманова.

Володька не удержался и зааплодировал, сразу перейдя на“ты”.

– Ты роскошная девица! Ну как, нравится наше гнездышко?

– Да. Особенно название. Сам выбирал? Эти, – я кивнулав сторону тумановской свиты, – уже прошли отбор?

– Корнада! – воскликнул Володька и приложил руку кгруди, в том месте, где под глыбой жира скрывалось мягкое влюбчивое сердце. Апотом повернулся к Серьге:

– Переведи!

– Корнада – это глубокая рана, нанесенная рогом, –хмуро сказал Серьга. Это было очень кстати – секунда на обдумывание ответнойреплики.

– Ты ранила меня в самое сердце, – добавил Володька.

– Мужчины дарили мне все, что угодно, но еще никто ненаграждал меня рогами. Я всегда успевала вовремя уходить.

– Ну, тогда выпьем за умение вовремя уходить, –провозгласил Туманов, – тем более что оно встречается так редко.

– Даже реже, чем ты думаешь, – ответила я и подняластакан с вином.

Серьга откровенно заскучал – он всегда оказывался третьим, ине только в бездумных, ничего не значащих разговорах. Еще некоторое время онпоглазел на нас осоловевшими от водки глазами, а потом поднялся и скрылся внедрах зала. Я почувствовала недоброе – его вихляющая воинственная походка исжатые кулаки ясно говорили о том, что Серьге необходима эмоциональная ифизическая разрядка.

– Не нужно было его отпускать, – машинально сказала я,сконцентрировавшись на жаждущих развлечений каныгинских руках, – когда Серьганадирается – жди сломанных переносиц!

– А ты откуда знаешь? – несказанно удивился Володька.

Я закусила губу – будь осторожней, Ева, следи за базаром,как говаривала шпана твоего детства; перебитый тумановский нос не долженвсплыть, глупо прокалываться на мелочах.

– Да уж наслышана о его подвигах. Алена Гончароварассказывала в минуты особого душевного подъема после шашлыков в Карелии.Алена, по-моему, тоже из ваших. Алена – моя близкая подруга. Я, собственно, иприехала в Москву с ее подачи. В Питере нам стало тесно вдвоем…

– А-а, – смутная тень воспоминаний пробежала по лицуВолодьки, – это та самая питерская дрянь, которая сломала жизнь нашемумаленькому марийскому другу. Я и сам от нее когда-то пострадал. – Туманов потерпереносицу. – Косвенно, конечно. А Серьга серьезно влип.

– Да. Не повезло ему.

– Надо полагать. Но ничего. Я отношусь к этомуфилософски: лучший художник – это страдающий художник.

– Это точно. – Я скосила взгляд на стены. – Судя повашим интерьерам, его страданиям не видно конца.

– Да Бог с ним… Давай лучше о тебе. Значит, ты приехалав Москву…

– Чтобы остаться!

– Думаешь, у тебя получится?

– Ни секунды в этом не сомневаюсь. – Теперь япристально смотрела на Володьку.

Он не отвел взгляд и нежно промурлыкал:

– Я тоже.

Но продолжить наши откровения нам не дали. В глубине залавозникла легкая возня, постепенно превратившаяся в водоворот, который затягивалвсе новых и новых людей. Послышались нестройные крики, вопли, подначивания,науськивания, больше свойственные темпераментным зрителям собачьих и петушиныхбоев. Володька с сожалением оторвался от меня – как раз в тот самый момент,когда послышался нежный звон разбитой посуды; я же осталась безучастно сидетьна месте. Постепенно картина происходящего прояснилась – пьяный Серьганапропалую дрался с Глебиком. При этом Серьга выступал за лигу нализавшихсямужиков, а Глебик представлял спортивное общество слегка подвыпивших длянастроения женщин. Серьга сучил перед лицом Глебика острыми кулаками, в товремя как Глебик совершенно по-бабски рвал Каныгину волосы, попискивал иноровил садануть коленом в пах.

– Ах ты пидорва! – пьяно хрипел Серьга. – Падлыдвуличные, ненавижу вашу породу, вы мне всю жизнь изговняли!..

Глебик ничего не отвечал, умело защищаясь, – тактикаближнего боя была отработана у него в совершенстве.

Вскоре дерущихся удалось разнять, для чего особенно рьяныеболельщики начали окатывать их вином из кувшинов – примерно так разливают водойсцепившихся дворняг. Сама игривая мысль об использовании для этих целейдорогого испанского вина очень понравилась зрителям: скоро все они были влипких потеках.

Как всегда с опозданием, в зал внедрилась охрана,возмутителей спокойствия развели по углам. Но Серьга, который в пьяном угаребыл совершенно неуправляем, легко вывернулся и, подбежав к одной из композицийв простенке, сорвал с нес кинжал. Хрупкая, похожая на металлическую икебануконструкция мгновенно рухнула. А Серьга с кинжалом наперевес кинулся наближайшего, вполне невинного гомосексуалиста. Парень завизжал неожиданнотолстым мужским голосом, а Серьгу с трудом удалось остановить, вырубив егоударом в подбородок.

Володька, все это время выступавший в роли рефери, тихим,спокойным голосом отдавал распоряжения.

– Отвези домой этого козла полорогого, – сказал ондюжему охраннику и кивнул на не желающего униматься Серьгу, – и останься с ним,пока не задрыхнет. Вечно всю обедню портит, гад!

Когда Серьга был вынесен с поля боя, Туманов, умиротворенносложив руки на почти женской груди, обратился к кучке возмущенных геев:

– Ну простите, ребята! Ничего не поделаешь, черноземволнуется. Мы его успокоим, так что считайте, что инцидент исчерпан.

– Да эта сволочь нам камеру разбила, – сказал один изучастников гей-фуршета. – За камеру кто платить будет?

– Ну, друзья мои, это профессиональный риск. ОператорыЖак-Ива Кусто и не такое терпят, я уже не говорю о наших людях в “горячихточках”. Давайте завтра разберемся, на трезвую голову. А пока приношу извиненияот администрации клуба…

Кое-как уладив все вопросы, Володька вернулся ко мне, налилцелый стакан вина и жадно выпил. После этого шумно вздохнул и воззрился наменя:

– Прошу простить за небольшие волнения этническогоменьшинства.

– Ничего, очень симпатично получилось. Я дажеразвлеклась. Это и есть ваши бои быков?

– Почти, – засмеялся Володька. – А ты вообще чемзанимаешься?

– Чем может заниматься красивая женщина? Дышу полнойгрудью.

– Отменной, надо сказать, грудью!..

"Спасибо, доктор, – еще раз поблагодарила я своегохирурга-пластика, – в навсегда потерянном свидетельстве о рождении вы вполнемогли бы занять графу отца родного”.