В тихом омуте - Виктория Платова

Несколько секунд я простояла перед дверью С номером 41. Онанаходилась в торце, и если бы в соседней квартире был “глазок”, то япросматривалась бы насквозь. К счастью, “глазка” не было. Ободренная этим, яподняла руку и надавила на кнопку звонка. В глубине квартиры раздалсямелодичный звон. Я продолжала нажимать кнопку несколько минут, а потомрешилась, сунула ключ в замок.

Дверь бесшумно открылась, и я посчитала это хорошим знаком:подошел первый же ключ из связки Сирина, значит, и все остальное может сойти срук. Я толкнула дверь и, оказавшись внутри, опустилась по дверному косяку накорточки: нет, все-таки домушница – не моя специальность.

Сердце работало, как маленькая мельница на запруде, я так ивидела, что с его лопастей стекают невинные струйки крови и отправляются в путьпо организму, – лицо горело, кончики пальцев покалывало; дебют оказался удачным– во всяком случае, могильная тишина в квартире была для меня лучшимиаплодисментами.

Я просидела у входной двери, пока глаза не привыкли ктемноте. Мне уже была ясна примерная планировка квартиры: слева – спальня,справа – кухня, по центру – большая комната, которая стыдливо откликалась напсевдозападное “гостиная”. На полу в коридоре лежали квадраты света, очевидно,прямо в окна сирийской квартиры бил мощный уличный фонарь.

Я решила начать с большой комнаты, дверь которой была прямопередо мной.

Здесь было заметно светлее из-за фонаря, болтавшегося внаглухо закрытом окне. Я задвинула тяжелые пыльные шторы – “свет в окнах –помощь врагу!”, – вернулась к двери, нащупала выключатель и повернула его.

Аскетичная лампа под потолком загорелась, ну вот ипосмотрим, кто-кто в теремочке живет.

В теремочке оказались диван-кровать с нелепым торшером визголовье. Лысеющая пыльная голова торшера была увешана целой грудойколокольчиков самой необычной формы – очевидно, Сирину не были чуждысентиментальные радости коллекционера.

У окна стоял письменный стол, на котором возвышалась пишущаямашинка. Машинка была прикрыта чехлом, так что определить ее марку я не могла.

Противоположную от дивана стену занимали книжные полки, аточнее – грубо сколоченные стеллажи, тянущиеся от пола до потолка. Интерьерзавершали два глубоких кожаных кресла и журнальный столик с чисто вымытойпепельницей.

Библиотека Сирина поразила меня настолько, что в первыймомент я даже забыла, зачем явилась сюда. Я даже почувствовала легкие угрызениясовести – не убивать его надо было, а набиться в гости и выпросить что-нибудьиз раритетов для уютного домашнего прочтения.

Такого обилия книг я не видела никогда прежде, конечно,библиотека для детей и юношества Центрального района, куда я бегала в детскиегоды за книжкой “Незнайка на Луне”, не в счет.

Все тома были педантично расставлены по отделам и рубрикам,очевидно, Сирии был поборником порядка не только в вопросах платы за квартиру.Центральное место занимал массив со специальной литературой – здесь были книгипо восточным единоборствам и видам оружия, стенографические отчеты о крупныхвоенных операциях последних десяти лет, многотомники, посвященные мировым илокальным войнам. Особняком стояли непереводные и тоже специальные издания исправочники, Сирии разбил их на отделы – “ФСБ”, “ЦРУ”, “МОССАД”, “ИНТЕЛЛИДЖЕНТСЕРВИС”; военно-морские и общевойсковые словари, венцом которых былипотускневшие от времени тома Брокгауза и Ефрона, черт возьми, вот это былоздорово!

Лао Цзы, Макиавелли, Бисмарк, Черчилль, Сталин, Гитлер –видимо, Сирин был поклонником авторизованных биографий. Несколько полокзанимала русская классика, а в самом низу прикорнула дешевая шпионскаялитература в мягких обложках; библиотека педагогического института где-нибудьза Уральским хребтом могла рыдать и заламывать руки от зависти.

Покопавшись глазами на полках, я нашла и поэзию – вероятно,Сирии был не лишен морализаторства и в свободное от заказных убийств времяпоучал своего забубенного племянника Власа рифмованными строками из Бодлера иОмара Хайяма. А между Цветаевой и Анненским я нашла тонкую книжку стихов ЮнныМориц – точно такую же спер для меня Иван в Доме книги на Новом Арбате в деньмоего рождения…

И я не удержалась – сунула Юнну Мориц в рюкзак. Туда жеполетела и внушительная монография “Стрелковое оружие”, мало ли, в хозяйствевсе сгодится.

А сунув, укорила себя – опомнись, Ева, не за этим ты сюдапришла!

Я начала соображать: начать нужно со стола, в письменномстоле вполне может храниться то, что ты ищешь. Но поиски оказалисьнеутешительными: коробка со счетами за квартиру, тонко очиненные карандаши,скрепки, блокноты с чистыми листами – и все в идеальном порядке. В нижнем ящикестола я нашла несколько рукописей, бегло просмотрев которые обнаружила, чтоСирии всерьез интересовался историей Первой мировой войны и даже настрогалчто-то посвященное Верденской операции 1916 года.

И больше ничего.

Ни записных книжек, ни засиженных временем открыток к Новомугоду и Дню Советской Армии, ни писем из глубинки от обстоятельных родственников– ничего, что хоть как-то могло быть связано с личной жизнью Сирина.

В коробке для документов я нашла только аттестат зрелости –Сирии окончил кишиневскую среднюю школу № 2; облупленный выпускной ромбиккакого-то технического вуза, свидетельство о расторжении брака с гражданкойФилипповой и инструкцию по эксплуатации холодильника “Днепр”.

Перебирая все эти ненужные бумажки, я не могла отделаться отмысли, что во всем этом был дальний умысел Сирина – он как будто ждалнепрошеных гостей в свое отсутствие и заранее посмеивался над ними.

Покончив со столом, я переместилась к тумбочке подтелевизором – это было единственное укромное место во всей комнате.

И здесь мне повезло – между запечатанной коробкой с миксером“Рось” и шахматной доской я нашла целлофановый пакет с фотографиями. Все этошло вразрез с основательностью Сирина – ему бы больше подошел солидный альбом сизображением Нурекской ГЭС на обложке, чем этот пакет.

Я устроилась на ковре и начала терпеливо перебиратьфотографии: лица на них ничего не говорили мне, большинство снимков относилоськ пятидесятым и шестидесятым годам: прямые плечи в фасонах платьев у женщин,мужские белые полотняные костюмы, привет из Гурзуфа, привет из Мисхора, приветиз Адлера, привет из Трускавца, привет из Мацесты… Я подумала о том, что дажетолком и не разглядела лица Сирина, перед тем как убить его. А фотография впаспорте была далека от оригинала, как и все фотографии для документов.

Из всего массива бесполезных изображений я выделила свадьбуСирина: молодой Леня Дрондин и молодая Вера Филиппова натужно улыбались вобъектив, призрак расторжения брака еще не маячил у них за спиной. Этафотография, единственная из всех, была подписана:

"Исходя из того, что у Верочки аллергия на стиральныйпорошок, обязуюсь носки, трусы и рубахи стирать собственноручно до скончаниявека. Леонид Дрондин. Дата. Подпись”.