Перстень Андрея Первозванного - Елена Арсеньева

Все разом вскинули головы к потолку – и разом услышали грохот винта, разбивающего небо вдребезги.

– Готовьсь! – крикнул Стольник, перекрывая нарастающий грохот и одновременно подбирая выпавший из руки Афганца пистолет. – Э, лепила, куда пялишься? Не про тебя игрушка! Ладно, пока оставим наши разговоры. Нас пятеро – заложников шестеро. Разбирайте по одному. Доктор со мной, девку возьмет Ваха. Смотри, лепила, две жизни на одной своей тянешь! Чуть что, я тебя положу, а Ваха – ее. Удав! Ты держи вертухая. Толстый бабец пусть бежит с Бензолем, а Кныш возьмет двух сявок. Как только застучат по окнам, открываем двери – и вперед.

– А чучела с вышек нас не грохнут? – мрачно поинтересовался Ваха. – Небось Китаев там уже снайперов понаставил, как этот и предупреждал, – кивнул он на Германа.

– Ну вот, теперь, видишь, и ты его слушать стал? – хохотнул Стольник. – А ты не слушай, не надо. Ничего, прорвемся! Если вертушка села на плац, тут бежать всего ничего. Винт режет воздух, собьет им прицел. Да и вы сами бегите порезвей, позатейливей, этими шалявыми прикрывайтесь, они понадежнее кевларовых жилетов будут.

По прутьям оконной решетки снаружи трижды грохнули чем-то тяжелым.

– Сигнал! – обрадовался Стольник, клещом впиваясь в руку Германа. – Не дергайся, очень тебя прошу, не дергайся! Ваха, смотри, если что…

– Понял, не русский дурак! – огрызнулся Ваха, крепко прижавший к себе Альбину.

– Внимание! – надсаживался Стольник. – Первым идет Ваха, проверяет вертушку, дает нам отмашку. Если все в порядке – за ним Удав, потом я, затем Кныш с малолетками, замыкает Бензоль с вертухаем под мышкой. Все поняли? Тогда пошли!

Дверь распахнулась. Ваха бросился вперед короткими, неровными перебежками, чуть не волоча на себе Альбину. Ветер, поднятый винтом, сбивал с ног. По уговору пилоты не должны были глушить мотор, чтобы вертолет в любую минуту мог взлететь.

Ваха с Альбиной взбежали по трапику, скрылись внутри.

Время тянулось невыносимо. Наконец пара снова выросла в проеме люка: впереди Альбина, за ее спиной – еле различимый Ваха. Чеченец трижды сделал отмашку.

– Пошли! – крикнул Стольник Удаву, и тот поволок вперед Регину Теофиловну.

Эти двое продвигались куда медленнее, но вот и они наконец добрались до вертолета.

Альбина с Вахой снова показались в дверях. Отмашка.

– Ну, лепила… – выдохнул Стольник, сильнейшим толчком выбрасывая Германа из дверей и пряча голову куда-то ему под мышку. – Шевели ногами!

Тот неловко побежал. Дуло больно упиралось в бок, мешало дышать. Сердце частило, как никогда. Ног он не чуял.

«А ведь никто не мешает Стольнику пристрелить меня, как только все окажутся в вертолете, – мелькнула мысль. – И тогда она останется одна…»

Мысль о собственной смерти казалась совершенно нереальной. Гораздо больше мучило сейчас Германа, что он вынужден бежать, волоча на себе эту ядовитую тварь, – и не иметь возможности и силы сбросить Стольника, раздавить его.

Он ничего не смог… как тряпка. Он не смог спасти себя, ее, других… тащится, как овца на заклание, готовый покорно принять свою участь, и если Китаев не понял его намеков, если ничего не предпринял, то дальнейшую участь Германа Налетова можно предугадать очень легко. А что тогда будет с Альбиной?

На трапе он споткнулся, а Стольник вдавил пистолет так, что коснулся, казалось, самого сердца. Сердце приостановилось… опять зашлось в сумасшедшей гонке…

Герман вбежал в вертолет, сослепу ничего не видя, слепо повел руками. Стольник наконец-то отлип от него, потащился куда-то в сторону.

Ваха опять прошел к люку, махнул следующим.

Кто-то схватил Германа за руки, потом обнял, прильнул на миг.

Герман куда-то сел, повинуясь этим рукам, и наконец-то разглядел рядом Альбину. Она молча улыбалась, слезы сверкали в глазах. Герман слабо улыбнулся в ответ – и вдруг увидел, что Стольник лежит вниз лицом на полу возле сиденья. Рядом лежали Ваха и Удав.

Как это? Вон же Ваха, стоит в дверях, помогает взойти по трапу Кнышу, обремененному Антоном с Максом. Всех троих мгновенно оттолкнули от дверей, Ваха опять махнул…

Да это не Ваха! Парень очень похож на него, и бушлат такой же черный, и стрижка лагерная, но…

Незнакомец обернулся, словно почуял взгляд Германа, молча блеснул улыбкой. Еще двое таких же, как он, молчаливых, аккуратно вязали Антона, Макса и Кныша, укладывали их вниз лицом.

Кто-то опустился рядом с Германом с другой стороны. Покосившись, тот увидел Китаева, который сидел, уставив локти на колени и подперев голову.

– Ну что, переволновались? – спросил, не глядя на Германа. – Извини, с усыплением не вышло. Был риск, что вертолет все же успеет подняться в воздух прежде, чем газ подействует, – тогда все гробанулись бы. Но ничего, ОМОН сработал как надо!

Герман молча смотрел на Китаева. Тот говорил еще что-то, но он ничего не слышал. Хотел спросить, как там Севастьянов, но почему-то не смог шевельнуть губами. Сердце резко, больно толкнулось где-то в горле, потом замерло.

«Раз, два… – считал Герман секунды тишины. – Три, четыре… пять…»

Кто-то затормошил его, закричал высоким, отчаянным голосом. Герман попытался заговорить, успокоить, но сил не было. «Ко сну клонит – или к смерти?» – вяло шевельнулось в голове. Кирилл вдруг быстро прошел мимо, полуобернулся, глянул с ненавистью: «А ты-то чего сюда лезешь? Нет, тебе еще не время!»

И все. Больше ни мыслей, ни ощущений не было. Все кончилось, весь мир затих.

* * *

Альбина ждала троллейбуса так долго, что совсем промерзла. Народу на остановке набралось множество: все с озабоченными, усталыми, унылыми лицами, поникшие под грузом тяжелых мыслей. Вдруг пришло в голову, что и она выглядит совершенно так же. Попыталась распрямить плечи, закинуть голову, «смотреть в небеса», как некогда учила Валерия. Настроению помогло не очень, но теперь Альбина хотя бы не стояла, согнувшись, как древняя старушка.

А небеса оказались замечательные: голубенные насквозь, с легкими перьями совершенно весенних, беззаботных облаков, с тоненьким, прозрачным ободком восходящей луны. Альбина вспомнила, как в детстве, первый раз увидев днем луну, они с подружкой Таней Приходько бегали по двору, истошно вопя: «Марс падает! Марс падает!» Почему Марс? Никто, между прочим, не выказывал никаких признаков паники – девчонки тоже наконец успокоились. А потом Альбина узнала, что луна днем – признак чистоты атмосферы. Ну и славе те господи, что она такая чистая, ну и на здоровье! Хотя, может быть, это только здесь, на окраине города… Ведь какая-то злая сила додумалась запихать кардиоцентр дальше далекого, куда Макар телят не гонял, сделав проблему езды сюда на единственном троллейбусном маршруте почти неразрешимой.

Хотя, с другой стороны, – атмосфера здесь, оказывается, вон какая… прозрачная… Да и, если совсем честно, приезжая сюда каждый день все эти три недели, Альбина не чувствовала таких уж особенных мучений. Ладно врать самой себе – летела, выражаясь языком романов, как на крыльях! И стоило ей купить у цветочниц на площади Минина белых гвоздик и стать на остановке, «девятка» подбегала как верный конь, без малейшей задержки, только что не издавала заливистое нетерпеливое ржание. И эти ежедневные путешествия через весь город были в радость Альбине. Гвоздики тонко, легко благоухали, чередовались за окнами картины жизни, сменялись люди вокруг, а Альбина ехала и ехала, погрузившись в блаженное, мечтательное оцепенение: а вдруг именно в ту минуту, когда она подойдет к окошку приема передач, он вдруг зачем-нибудь выйдет в вестибюль – ну мало ли зачем, там ведь целый супермаркет устроили частные торговцы! Можно купить газеты, книги, сок, зубную щетку, мыло, тапочки… в конце концов, цветы.