Перстень Андрея Первозванного - Елена Арсеньева

Антон опустил голову.

– Ду-шев-но… – протянул Стольник. – А приятель – такой же зверь или помягче норовом вышел?

Он повернулся к Максу, который истово шевелил губами, уже готовый извергнуть свою порцию тщательно затверженной лжи, однако у Германа кончилось терпение:

– Интересно, это вы сами в журнальчике каком-нибудь сию жалостливую историю откопали или Хинган легенду состряпал?

– Хинга-ан? А при чем тут Хинган? – Это Стольник.

– Что еще за Хинган? Не знаем мы никакого Хингана! – Это Антон с Максом – в два голоса, звенящих истерическими нотками. Не ожидали, конечно…

И еще какой-то звук, напоминающий короткое, потрясенное аханье, раздался рядом с Германом. Покосился – Альбина. Ладонь прижата к горлу, глаза огромные, испуганные, а в глазах такое…

Но Германа уже ничто не могло остановить. Стиснул руки за спиной, пытаясь удержать последние остатки самоконтроля:

– Хинган здесь всего лишь при том, что в компании с ним эти двое в ноябре позапрошлого года убили девочку по имени Дашенька Смольникова. Ну а что с ней сделали перед смертью – пусть подскажет воображение. Наверное, тогда эта тварь и почерпнула столь глубокие знания об ощущениях человека, которого душат перед смертью…

Но вдруг ломкое, обманчивое спокойствие разбилось вдребезги. Герман метнулся к Антону, вцепился в его горло, стиснул, рывком приподняв с матраса:

– Ну как? Ты кончаешь? Тебе хорошо? Ей даже семи лет еще не было, семи лет!

И согнулся дугой, захлебнулся почти невыносимой болью от сильнейшего удара по почкам.

Герман упал. Подобрал колени к подбородку, пытаясь восстановить дыхание.

Альбина тотчас оказалась рядом, платком отирала его лицо, по которому катился холодный пот.

Проморгавшись, Герман увидел слезы на ее глазах. И вдруг его, с новым приступом боли, пронзило ощущение, что она знает…

– Вставай! – Резкий окрик Стольника. – И впредь грабки не протягивай. Ты здесь такой же кандидат в покойники, как остальные. Подумаешь, прокурор выискался. Что же еще про сто семнадцатую^[4] не прокричал? Здесь я хозяин, понял? Я и прокурор, и адвокат, и все прочее. Так что помалкивай, если жить не надоело. А ты…

Он обернулся к Антону, и тот, мелко суча ногами, начал отъезжать по матрасу, прижимаясь к стенке. Макса уже не было видно: скользнул под кровать. Однако Афганец, повинуясь жесту Стольника, перевернул ее и выдернул Рассохина.

– Ну что, мальцы? Нет ничего тайного, что не стало бы явным, как принято выражаться на вольной воле? Вы кому лапшу на уши вешать задумали? Давайте колитесь: правда все то, что про вас лепила наплел, или нет?

Ответа не требовалось: достаточно было взглянуть на позеленевшее, резиновое от страха лицо Антона. Макс вообще лежал, сжавшись в комок.

И вдруг Антон завыл:

– Да мы сами, что ли? Мы, может, и не хотели! Нам сказали, денег дали, ну, и… А Хинган сам, что ли?..

Он подавился словами, когда на него упал взгляд Стольника:

– Афганец! Убери отсюда этих отморозков! Видеть не могу. Да не забудь отрихтовать, чтоб знали, как врать законнику! – крикнул тот. – Все! Вы автоматически переходите из разряда хозяев жизни в разряд… совсем другой, противоположный разряд. Сейчас не до вас, повезло вам, гадам, но как только выпулимся отсюда – можете гузно подставлять. Наденем вам юбки!

Герман отвернулся.

Ну, вот и все. Опять же: кто может, пусть сделает лучше. Он не чувствовал ни торжества, ни радости. Но, с другой стороны, не было и того жуткого чувства ненависти к себе, которое и погнало его сюда нынче утром… бросило прямо в ад. Да может ли быть что-то хуже того ада, который он создал сам в душе своей?

Кое-как собравшись с силами, встал, подал руку Альбине:

– Пошли.

Она поднялась, быстрыми движениями смахивая слезы. Герман с трудом подавил вспышку раздражения: ну, и о ком она рыдает, интересно, кого оплакивает? Будущих «петухов» Антошу с Максиком? Или все-таки… его? И откуда опять взялось это ощущение, будто девушка знает что-то – о нем, о Хингане?

Герман отмахнулся от этого проклятого имени, попытался загнать его в самые дальние уголки подсознания, – и это ему почти удалось. Ненадолго, правда.

– Погоди, лепило, – позвал вдруг Стольник. – Куда собрался? Посидим, поокаем.

Он похлопал по коечке, приглашая сесть, а когда Герман не выразил намерения сделать это немедленно, рявкнул:

– Садись, ну! – так, что Альбина невольно вскрикнула.

Герман сел. Альбина – рядом. Прижалась, садясь, плечом, но не отстранилась испуганно – так и сидела.

Стольник устроился напротив; сощурясь, вгляделся в лицо Германа.

– Ого, лепила, – пробормотал задумчиво. – Не ожидал я от тебя такой прыти. Ты, оказывается, человек посвященный. Это же надо, а? Я думал, тот паренек мелкашка какая-нибудь, вышиварь, да и второй под стать, этакие чинарик с чубариком, а тут вон какие бездны преисподние отворяются! Но ты-то как проведал про такие интимные подробности? В дела иховые нос сунул? А это на тебя совсем даже не похоже. Тогда вопрос ребром: откуда ты это выведал? Китаев наш многорукий и востроглазый перехватил «малявочку», которая выводила этих двоих на чистую водичку, и тебе сказал? Это уже теплее. Однако при чем же все-таки тут Хинган? И вряд ли в той «малявочке» могли оказаться такие душераздирающие подробности: имя, возраст девчонки… Скорее всего, и не было никакой «малявочки», так, Уксус Помидорыч?

Герман молча смотрел мимо Стольника в стену.

– Не было, не было, – повторил тот задумчиво. – А если не было, вопрос остается: откуда тебе известна эта история. А главное – участие в ней Хингана? Что-то я не слышал о его новой ходке. Зато слышал, что вот уже год Хинган сгинул куда-то, и ни слуху о нем ни духу.

– Ну да, а он должен был тебе «малявочку» послать: так и так, Стольник, сваливаю на Кипр или в Австралию, к примеру? – попытался дерзить Герман.

– Обижаешь, лепило! – с ласковой укоризной взглянул на него Стольник. – Хинган – фигура непростая. Когда такой ферзь сваливает за бугор – это событие. Кое-что другое я слышал: будто вышел Хинган однажды ночью в бассейне купнуться – и пропал.

– А может, утопился, – с мрачной усмешкой отозвался Герман. – С горя, к примеру?

– Ага, или от стыда, что тут девоньку придавил? – кивнул Стольник. – Бывает, конечно… Только твоя какая печаль? Ты-то чего ради суетился, чтоб этих двух сявок в петушиный угол переадресовать?

– Умный он, – послышался гортанный голос, и Герман, вскинув глаза, увидел Ваху, подперевшего косяк крутым плечом. – Умный и хитрый. Нас было сколько? Восемь. Теперь нас сколько? Шесть. Смотри, Стольник, как бы он не избавил команду еще от кого-то… или от двух-трех… Ты ему на слово поверил – почему? А если он сейчас скажет что-то про меня, или Бирюка с Удавом, или даже про тебя? Тоже с одного слова поверишь?