Умножающий печаль - Георгий Вайнер

— Да-да, я понимаю! Но в Администрации Президента сильно озабочены, — совсем разволновался вице-премьер. — Я бы сказал, некоторое обоснованное беспокойство…

— Стоп, стоп! Вот с этого места — медленно, внятно, желательно по слогам, — остановил его Серебровский. — Чем, интересно знать, обеспокоена высшая власть державы?

— Александр Игнатьевич, мы же не дети! Ежу понятно, что в случае успеха проекта вы разрушите так надежно работавшую долгие годы конструкцию стабильности, которую любят называть системой сдержек и противовесов! В ваших руках могут оказаться все масс-медиа этой страны!

— Чем еще обеспокоены радетели отечества? Тем, что я хочу избавить страну от непосильных обязательств и включить ее в мировое информационное пространство?

— Не в этом дело, Александр Игнатьич! Ваш проект — замечательный. Но разве камень преткновения в Администрации? У нас у всех связаны руки Думой! Ведь чтобы разоружить тысячу баллистических ракет, надо провести голосование за ОСВ-2! А депутаты на это никогда не пойдут. Из патриотических побуждений…

— Но неделю назад вы были уверены, что мы получим постановление правительства и найдем рычаги давления на Думу! — вколачивал, как гвозди, фразы Серебровский.

— Неделю назад еще не надвигался финансовый кризис! — задергался Завалишин. — Правительство твердо стояло на ногах, а не балансировало над пропастью.

— А вы собирались с этими гнилыми бумажками ГКО баловаться до конца жизни? — ядовито осведомился Сашка. — Эта гнойная пирамида была обречена с самого начала!

— Неужели вы думаете, Александр Игнатьевич, что мы тут не понимаем пороки внутренних заимствований? — вздымился вице-премьер. — Но нет выхода — налоги не собирают, производство нерентабельно, почти все убыточно…

Сашка откинулся на стуле, положил ногу на ногу, посмотрел на него в упор:

— Это вы правы — все невыгодно. Меня удивляет, откуда берут средства печатать деньги — по идее, все они должны быть разворованы по дороге на Монетный двор…

— Н-да-тес, проблема эта у нас существует, — государственно-озабоченно вздохнул Завалишин, поправляя золотистый двухсотдолларовый галстук «Ив Сен-Лоран». — Что касается компьютерно-космического проекта, думаю, надо решать его по частям, а не весь сразу.

— Поясните мысль? — строго спросил Сашка.

Лысина Завалишина стала накаляться красным светом — он вдохновлялся на глазах:

— Проект ведь действительно космический — в прямом и переносном смысле! Он должен ввести Россию в новую коммуникационную эру! И правительство настроено весьма позитивно. Но вы, Александр Игнатьич, должны считаться с реальными трудностями сегодня! Нужно немного повременить в части юридического оформления — необходимо провести через Думу закон ОСВ-2, уточнить статус государственного участия. Я не сомневаюсь — проект обязательно будет реализован…

— Вы полагаете, что Билл Хейнс и я вложим девять миллиардов долларов в затею, гарантированную патриотизмом наших депутатов и доброй волей правительства? — с интересом спросил Серебровский.

— Александр Игнатьич, голубчик, но ведь ни вы, ни хозяин «Макрокомпа» не должны сразу же инвестировать такую огромную сумму! — нашелся Завалишин. — Пока будут решаться процедурные вопросы, у вас возникнет тьма подготовительных работ.

— Интересно знать — кто гарантирует мне надежность инвестиций на предварительные работы? Вы представляете, сколько это стоит?

— Если хотите, я могу сегодня же дать вам и Хейнсу письмо с заверениями о заинтересованности российского правительства в осуществлении проекта.

— Ну что же, — вздохнул Сашка. — Как говорят симпатичные начитанные испанцы Ортега и Гассет — лучше синица в руке, чем утка под кроватью…

— Испанцы знают, что говорят. — Завалишин весело засмеялся — он знал Хитрого Пса хуже, чем я, и ошибочно решил, что самая неприятная часть разговора позади, дело сделано, в смысле — разрушено.

Я смотрел на Сашку и по его лицу читал ясно, что Завалишин ему дело не сломает.

А тот плел какую-то гуманитарную чепуху о значимости проекта для страны, о неостановимости прогресса, о почтовых трубачах Турн и Таксис и переписке Одоевского с Пушкиным.

Сашка встал, протянул вице-премьеру руку для прощания и грустно сказал:

— Рейган ошибался, Россия — не империя зла, Россия — страна бесконечной печали…

Не понимая, куда он клонит, Завалишин осторожно переспросил:

— Да-а?

— Ни один из сталинских министров никогда не слышал електрических разговоров и понятия не имел об Одоевском… — И, не давая Завалишину возникнуть, упер в его тщедушную грудь указательный палец: — Сегодня же переговорите с премьером Кириенко. Мне надо с ним встретиться незамедлительно. Договоритесь об этом. Пожалуйста…

Серебровский проследовал через приемную, ни на кого не глядя, не отвечая на приветствия толпящихся просителей, ни с кем не прощаясь. Петр Петрович распахнул дверь в коридор шириной со Старый Арбат, и Хитрый Пес вышел, сопровождаемый нами, двумя бессмысленными статистами, театральными куклами, которым он даже ниточки поленился привязать, ибо знал только один жанр представления — театр одного актера.

И плюнул на алую ковровую дорожку.

— Профессор метафизики Хосе Ортега-и-Гассет, если бы не помер давным-давно, сказал бы сейчас: «Градоначальник города Глупова Топтыгин, собственно, не то чтобы был зол, а просто так — скотина», — сообщил нам Сашка.

Петр Петрович спросил:

— Александр Игнатьич, он что — струсил? Или денег хочет?

Сашка передернул плечами:

— Наверное, и то и другое. Но дело не в нем. Завалишин просто изрядный прохвост и заурядный дурак. И ввязался в игру не по его умишку. И не по его силенкам…

— То есть? — не понял Петр Петрович.

— Мои коллеги-конкуренты очнулись и через него решили развести меня пожиже… Для начала они попросили Завалишина застопорить пока проект, а потом уже, оглядясь, обдумав и благословясь, учинить раздел этого пирога. Сейчас существуют проверенные механизмы — экспертизы, конкурсы, тендеры и прочая тряхомудь, наводящие тень на плетень…

— А что будешь делать? — Я обозначил свое присутствие.

Хитрый Пес смотрел на меня, но не слышал — думал о чем-то своем, наверное, быстро считал варианты, прикидывал, искал, я думаю, системный подход.

— Что ты сказал? — переспросил он, когда мы подошли к лифтам.

— Ничего не сказал. Спросил — что делать будешь?

Сашка помолчал, скорее всего мерил дистанцию безопасности, свой единственный нерушимый принцип — не доверять никому, а потом засмеялся:

— Для начала — выгоню Завалишина из правительства. Засиделся! Как вы, менты, говорите — сросся со средой.

Я промолчал, а Петр Петрович эпически заметил: