Что я думаю о женщинах - Дэвид Боукер

У Роуз был антикварный салон в соседней деревушке Брамхолл, не по необходимости, а для удовольствия. Миссис Кемп пила как извозчик, и, похоже, спиртное шло ей на пользу: сангвиник от природы, она буквально расцветала от бутылки шардоне или стаканчика холодного джина. Когда напивалась, ее хриплый непристойный смех нередко заглушал рев пролетавших в небе самолетов. Роуз с головой ушла в черную магию и оккультизм. Таинственные, исписанные рунами и непонятными значками амулеты гроздьями болтались в расщелине умопомрачительных размеров груди.

Энергия из нее так и била, и миссис Кемп ничего не стоило посреди недели устроить шумную вечеринку. Она любила повторять: я ей как сын, но, перебрав вина, нередко щипала за зад. Интересные представления о материнской любви! Имя Роуз было для нее слишком коротко: Дайана Идеи Лилит Деметер Ом, сокращенно Дилдо, подошло бы гораздо больше.

Когда нашим с Джиной отношениям исполнился год, я ушел с почты, чем несказанно огорчил родителей, которые пригрозили выбросить меня на улицу. Роуз, считавшая, что я рожден для большего, чем сгибать открытки и удирать от бешеных пуделей, пригласила пожить у них в доме.

Я охотно согласился и перевез на Шепли-драйв свою одежду, диски и книги. Среди последних оказалось немало феминистской классики, которую, пытаясь повысить мой культурный уровень, навязала бывшая подружка: книги Де Бовуар, Глории Стай нем и той светловолосой лесбиянки в очках, имя которой я постоянно забываю. Плюс к тому несколько трудов Эллен Куэрк и первое произведение тогда еще неизвестной Анны Фермески “О гордых и толстых сестрах”.

Роуз с Джиной поразило такое количество феминистских книг, хотя они их не читали и читать не собирались. Самым радикальным изданием, которое я видел в их доме, был журнал “Современница”. Как большинство представительниц среднего класса, они считали себя феминистками и радовались, что с ними живет свободный от предрассудков мужчина. Умение мыть посуду и готовить макароны с сыром делало меня почти святым. Даже стараться не пришлось: хорошие манеры и несколько непрочитанных книг положили начало карьере профессионального лжеца.

Дух феминизма жил в Натали с самого раннего возраста. К пятнадцати она перепробовала достаточно парней, чтобы понять: они ей не слишком нравятся. Внешность у нее была далеко не феминистская в отличие от Джины, носившей просторные свитеры, тяжелые сапоги и короткие стрижки. Длинные, блестящие, как вороново крыло волосы делали ее похожей на Верховную жрицу в картах Таро, которые любила раскладывать Роуз. Прибавьте к этому платья, макияж, женственные шляпки и… глубочайшее презрение к мужчинам. Будь воля Натали, она бы их не видела и не слышала; увы, ей приходилось видеть и слышать меня не только потому, что я жил в ее доме, но и потому, что она была близка с Джиной. Итак, я стал для нее символом мужского пола, объектом анализа, экспериментов, а иногда и насмешек.

Однажды, вернувшись домой с репетиции молодежного оркестра Брамхолла, Натали застала нас с Джиной в постели. В ту пору ей было лет шестнадцать. Ради смеха жена откинула одеяло настолько, чтобы сестренка как следует рассмотрела вялый член. Решив проверить, удастся ли его оживить, Натали весело ткнула мой конец пальчиком. И у нее получилось! Лежавшая рядом Джина с готовностью показывала сестре самые чувствительные точки моего покрасневшего органа. Ни дать ни взять хихикающие над трупом медсестры.

Наверное, эта история похожа на сказку, из тех, что присылают в порножурналы. Но в порноверсии я бы “вставил обеим по самые гланды, а потом спустил на обнаженные груди несколько литров густой белой жидкости”.

На самом деле я просто лежал на кровати в полной боевой готовности, однако совершенно бессильный, понимая: нужно проявлять пассивность и покорность, пока сестрички не наиграются и мой бедный пенис не опадет. Меня фактически насиловали, но происходило это только потому, что я пользовался доверием Джины и Натали. Даже хуже: они считали меня безобидным.

Моим первым журналистским опытом была банальная статейка “Почему мужчины не плачут на людях”. Просмотрев Джинины журналы, я понял: написать нечто подобное проще простого, сплошная болтовня и употребленные к месту высказывания фальшивых друзей. Для прирожденного лгуна вроде меня это раз плюнуть!

Просидев несколько лет на пособии, я решил: пришла пора сделать какое-то усилие, и с одобрения супруги написал тысячу пятьсот пустых слов. Джина набрала текст на компьютере, и я отослал результат в “Современницу”.

Каково было мое удивление, когда через несколько дней позвонила заместитель главного редактора по имени Мелисса Бенц-Фробишер и заявила: статья ей понравилась, хотя тема довольно банальная. “Слезливые мужчины у всех уже в печенках. Но мы давно искали человека, который мог бы честно и весело писать про пенисы. Что чувствуешь, когда между ногами болтается маленькая смешная штука? Ужасно, наверное!”

Без малейшего колебания я согласился метать бисер перед читательницами “Современницы”, таким образом решив свою судьбу. При нормальных обстоятельствах Джина и Натали были бы ужасно рады: я собирался писать для их любимого журнала. Но на дворе стоял 1989-й, и у сестер были другие заботы.

С каждым днем Роуз пила все больше. Летом скончался мужчина, с которым она много лет крутила роман, и из веселой любительницы вина миссис Кемп превратилась в запойную пьяницу. Она стала хмурой, начала скандалить и теряла сознание в самых неподходящих местах.

Второго декабря, в семнадцатый день рождения Натали, Роуз въехала в гаражную дверь, а потом, пошатываясь, вошла в дом и заявила, что плохо видит.

Миссис Кемп положили в больницу на обследование. Анализы ситуацию не прояснили. Хорошо помню, как в последний раз видел тещу. Мы принесли ей коробку шоколада, бутылку “Перрье”, журналы и большой пакет мандаринов. Роуз лежала в больнице уже два дня, но видела до сих пор плохо. Накануне она пролила на свою ночнушку суп, и ей дали другую, ярко-оранжевую; в таких только бедняки умирают.

Джина твердила: маме лучше, и мы с Натали согласились. Увы, это было не так. Роуз выглядела ужасно: кожа отвратительного желтого оттенка, на лице зловеще проступили кости.

— Мам, хочешь анекдот? — неожиданно предложила Натали.

Роуз удивилась: младшая дочь ненавидела анекдоты. “Что говорят, когда десять тысяч человек мертвые лежат на морском дне? Ответ: могло быть и хуже”.

На секунду задумавшись о глубинном смысле анекдота, миссис Кемп села и широко открыла рот. Ее стошнило темной густой кровью прямо на стеганое покрывало. Рыдая, Джина схватила бумажную салфетку и попыталась вытереть матери губы, а Натали побежала за медсестрой. Но Роуз уже умерла: у нее просто-напросто взорвалась печень. В жизни ничего ужаснее не видел.

А анекдот про мертвецов на дне мне никогда не нравился.