Скелет - Кэти Райх

— Я скоро присоединюсь к Чарли-старшему. Я думаю, пришло время исправить некоторые вещи.

Она поднялась со стула и поковыляла к задней части трейлера, тапочки шуршали по ковровому покрытию для дома и улицы. Я услышала шелест, что-то похожее на дверь.

Минуты прокуковали. Часы. Десятилетие.

Наконец, миссис Кобб вернулась с громоздким зелёным альбомом, переплетённым чёрным шнуром.

— Я думаю, старый козёл простит меня.

Она положила альбом передо мной и открыла его на первой странице. Её дыхание звучало свистяще, когда она наклонилась через моё плечо, чтобы ткнуть в снимок младенца на клетчатом одеяле.

Палец переместился к младенцу в старомодной колыбели. Младенец в коляске.

Она перевернула несколько страниц вперёд.

Малыш, держащий пластиковый молоток. Малыш в синем джинсовом комбинезоне и велосипедной кепке.

Ещё две страницы.

Светлоголовый мальчик лет семи в ковбойской шляпе и двойных кобурах. Тот же мальчик, одетый для бейсбола, бита на одном плече.

Три страницы.

Подросток с вытянутой в знак протеста ладонью, лицо отвернуто от объектива. Подростку было около шестнадцати, и он был одет в огромную рубашку для гольфа поверх мешковатых обрезанных шорт.

Это был мальчик с молотком-бейсболом-сорванец, хотя его волосы теперь были темнее. Видимая щека была гладкой и розовой и усеяна угревой сыпью. Бёдра мальчика были широкими, его тело мягко женственным, с заметным отсутствием рельефа мышц.

Я посмотрела на миссис Кобб.

— Мой ребёнок. Чарльз Грант Кобб.

Обойдя стол, она села и обхватила кружку пальцами.

Шестьдесят тиков мы обе слушали кукушку. Я нарушила молчание.

— У вашего сына, должно быть, было трудное время в подростковом возрасте.

— Чарли-младший просто никогда не проходил через правильные изменения. У него никогда не росла борода. Его голос никогда не менялся, и его… — Пять тиков. — Вы знаете.

XXY. Мальчик с синдромом Клайнфельтера.

— Я знаю, миссис Кобб.

— Дети могут быть такими жестокими.

— Вашего сына когда-нибудь осматривали или лечили?

— Мой муж отказывался признать, что с Чарли-младшим что-то не так. Когда пришло половое созревание, и казалось, что ничего не происходит, кроме того, что Чарли-младший становился всё тяжелее и тяжелее, я заподозрила, что что-то не так. Я предложила, чтобы мы показали его.

— Что сказали врачи?

— Мы никуда не пошли. — Она покачала головой. — Было две вещи, которые мистер Кобб ненавидел изо всех сил. Врачей и пе**ков. Вот как он называл, ну, вы знаете.

Она полезла за ещё одной Клини, снова высморкалась.

— Это было как спорить с шлакоблоком. До самой смерти Чарли-старший верил, что Чарли-младшему просто нужно стать жёстче. Это то, что он всегда ему говорил. Стань жёстче, парень. Будь мужчиной. Никому не нравятся девчачьи мальчики. Никому не нравятся фиалки.

Я посмотрела на мальчика на фото и подумала о крутых парнях, толкающих заучек в школьных коридорах. О детях, забирающих деньги на обед у младших детей. О громкоголосых задирах, придирающихся к недостаткам и слабостям, заставляющих других кровоточить, как незажившие струпья. О детях, дразнящих, мучающих, преследующих, пока их жертвы, наконец, не отказываются от самих себя.

Я почувствовала гнев, разочарование и печаль.

— После того, как Чарли-младший ушёл из дома, он решил жить как женщина, — догадалась я.

Она кивнула.

— Я не уверена, когда именно он переключился, но он именно это и сделал. Он, — она боролась за правильное местоимение, — она навещала один раз, но Чарли-старший устроил истерику, сказал ему не возвращаться, пока он не исправится. Я не видела Чарли более десяти лет, когда он, — больше местоименной путаницы, — когда он пропал.

Сговорчивая улыбка.

— Но я говорила с ним. Чарли-старший этого не знал.

— Часто?

— Он звонил примерно раз в месяц. Он был рейнджером парка, вы знаете.

— Агент Службы рыбы и дикой природы. Это очень требовательная профессия.

— Да.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Чарли-младшим?

— Это было в начале декабря, пять лет назад. Вскоре после этого мне позвонил коп, спросив, знаю ли я, где Шарлотт. Вот как Чарли-младший стал себя называть. Её саму.

— Ваш сын работал над чем-то конкретным во время своего исчезновения?

— Что-то связанное с людьми, убивающими медведей. Он был довольно взволнован этим. Сказал, что люди забивают медведей целыми корзинами, просто чтобы заработать несколько баксов. Но, насколько я помню, он говорил об этом, как о чём-то побочном, а не об официальном задании. Как о чём-то, на что он просто наткнулся. Я думаю, он действительно должен был присматривать за черепахами.

— Он упоминал какие-либо имена?

— Я думаю, он сказал что-то о китайце. Но подождите. — Она постучала костлявым пальцем по губам, подняла его в воздух. — Он сказал, что был парень в Ланкастере и парень в Колумбии. Не знаю, имело ли это отношение к медведям или черепахам, но я помню, что задавалась этим вопросом позже, потому что Чарли-младший работал в Северной Каролине, а не здесь внизу.

Часы прокуковали один раз, отмечая полчаса.

— Ещё кофе?

— Нет, спасибо.

Она поднялась, чтобы наполнить свою чашку. Я говорила ей в спину.

— Были найдены скелетные останки, миссис Кобб. Я полагаю, это могут быть останки вашего сына.

Её плечи заметно опустились.

— Кто-нибудь позвонит?

— Я позвоню вам сама, когда мы будем уверены.

Она сжала кулаки, сунула их в карманы своего свитера.

— Миссис Кобб, могу я задать последний вопрос?

Она кивнула.

— Почему вы не поделились этой информацией с теми, кто расследовал исчезновение вашего сына?

Она повернулась и посмотрела на меня меланхоличными глазами.

— Чарли-старший сказал, что Чарли-младший, вероятно, уехал в Сан-Франциско или куда-то ещё, чтобы он мог преследовать свой образ жизни. Я поверила ему.

— Ваш сын когда-нибудь говорил что-либо, что предполагало бы, что он рассматривает переезд?

— Нет.

Она поднесла кружку к губам, поставила её обратно на прилавок.

— Думаю, я верила в то, во что хотела верить.

Я поднялась. — Мне пора идти.

У двери она задала последний вопрос.

— Вы много читаете Писание?

— Нет, мэм, не читаю.

Её пальцы сжали и снова сжали Клини.

— Я не могу понять этот мир. — Едва слышно.

— Миссис Кобб, — сказала я, — в мои лучшие дни я не могу понять саму себя.

Проходя сквозь ветряные вертушки, я чувствовала