Деньги на ветер - Эдриан Маккинти

Снова перед глазами всплывает образ нагого тела, желтого, синеватого, расплывающегося, вместо лица — голый череп, вместо глаз — скопление личинок. Это я лежу в мягкой коричневой земле под старыми, узловатыми деревьями, забытая, навсегда потерянная для близких.

Он поневоле делает паузу, чтобы отдышаться.

— Ну! — требует он, искоса глядя на меня.

Надо что-то отвечать.

— Но я не понимаю, о чем вы говорите, — честно признаюсь я.

— Не знаешь, о чем я говорю? А я думаю, знаешь, твою мать! Я так думаю, кое у кого язык без костей, а ты и намылилась заработать побольше долларов. Есть шанс хапнуть вполне прилично. Верно? Зачем зарабатывать минетами, когда можно срубить несколько миллионов?

Что бы я сейчас ни сказала, будет только хуже.

Он выжидает.

— Может, вы мне скажете, что я сделала не так?

Он кивает, с размаху ударяет кулаком по ладони, встает и заходит мне за спину. Я смотрю прямо перед собой. Не оглядывайся, чудовища и не будет. Верно, пап?

Мимо по улице проезжает машина. У дома Круза садится вертолет.

Он, конечно, не может убить меня прямо здесь. Слишком много останется свидетелей.

Чувствую его дыхание у себя на щеке.

— Ты была в городе, в автосервисе на Пёрл-стрит. Задавала вопросы. Об аварии, случившейся в прошлом мае.

Могилка. Деревья.

Твою мать! Надо было задобрить Джексона.

Первое правило Гектора: в полицейской работе главное дело — забота об информаторах. Но где взять столько денег при зарплате в тридцать долларов в месяц? Большая часть моих сбережений ушла на койота, перевозившего нас через границу. И кроме того, Джексон рассказал мне о тебе, почему бы ему не рассказать тебе обо мне?

И вот… Вашу мать…

Ничего не говорить. Не отрицать, просто молчать, и все.

Бригс делает глубокий вдох, долгий выдох. Сливки, кофе, табак.

— Так зачем нашей мисс Никто знать о мертвом мексиканце? Ты кто такая, Мария? Шантажистка? Авантюристка? Журналистка под видом уборщицы? Что тебе до этой аварии, сеньорита Икс?

Пальцами в перчатке, как пинцетом, он прищипывает кожу сзади на моей шее и начинает выкручивать.

Боль. Кошмарная боль. Он приподнимает меня с кресла.

— Вот так покрутить, и тебя парализует, — ласково говорит он.

Или это мне только кажется? От боли я его едва слышу.

Пробую ударить его по рукам. Дергаю ногами, кричу:

— Отпустите!

— Говори, сучка, говори, расскажи все. Зачем ходила в авторемонт? Эстебан велел? Что ему надо знать?

Он натягивает кожу так, что у меня искры сыплются из глаз, я начинаю отключаться.

Одна секунда, две, чернота.

Он разжимает пальцы. Голова свешивается на грудь.

Шериф становится передо мной.

— Зачем была в автосервисе? — шепчет он.

— Señor, это какая-то ошиб…

Он хватает меня за волосы, выволакивает из кресла и швыряет на пол террасы.

— Кто тебя надоумил? Кто? Или Эстебан слишком занят, сам не мог съездить? Сколько он тебе заплатил? Что ему надо? Что ему надо, твою мать? Отвечай, сука!

Я пытаюсь отползти от него, но он хватает меня за лодыжку и подтягивает по полу к себе. Становится коленями мне на ноги и достает пистолет.

— Придется нам ответить на несколько вопросов, или ты, мать твою, исчезнешь. — Он взводит курок «смит-вессона» 9-го калибра и направляет дуло мне между ног.

— Может, просто промежность тебе отстрелить? Не сможешь тогда путанить, правда? Не сможешь кинозвезд трахать. Какова доля Эстебана в этом деле? А? Все молчишь? — наваливается на меня всем телом, сокрушая мне бедра. Упирает дуло пистолета в голову. — Впрочем, зачем пули тратить?! Лучше уж один удар в висок, три рядом для тройного контроля. Вот тебе и билет в один конец. Исчезнешь с лица земли. А ублюдок мексиканец поймет: не лезь, Эстебан, не в свое дело.

— Señor, я не понимаю, о чем вы, — запинаясь, шепчу я.

— Не понимаешь, значит, о чем я! — Он наклоняется и бьет меня по лицу. Перстнем задевает губу, из нее сочится кровь. — Дураком меня считаешь? Так, да? Думаешь, раз по-английски лопочешь, умней меня? Я через войну прошел, señorita, твою мать! Так далеко заходил, как тебе в жизни не зайти. Дальше, чем Эстебан, чем все вы.

— Señor, я…

— Нет и нет. Забудь. Молчи. Я от него все узнаю. Ты уже в прошлом, девочка. О тебе ни одна живая душа не узнает. Твоя жизнь и дерьма не стоит. Одной бессловесной шлюхой меньше, и нам легче. Закрой глазки, милая.

Он сползает с меня и отстраняется так, чтобы кровавые брызги не запачкали ему пальто. Наводит пистолет, понемногу надавливает на спуск.

Откуда-то из глубины души у меня вырывается крик. Из Нью-Мексико. Из Гаваны. Из каких-то еще более глубоких пластов. Громче, чем вертолет у дома моего дяди в Сантьяго, громче, чем кричали заключенные в тюрьме Коминадо-дель-Эсте на моей родине.

Я кричу не переставая:

— Джек! Помоги! Помоги! Джек!

— Никто не поможет, сестренка, это мой тебе…

Сокрушительный удар. Все расплывается.

Джек налетает на него с разбега. Сбивает с ног. Пистолет стреляет и вылетает из рук Бригса. Все серьезно. Он бы меня точно убил. Джек дважды обрушивает кулак на голову Бригса. Тот успевает ответить, и Джек падает. Шериф вскакивает на ноги, бьет Джека ногой в живот. Бригс ищет пистолет, осматривает пол под креслами, оборачивается — и видит мою правую руку:

— Так, ладно, спокойно. Погоди минутку. Позволь кое-что тебе объяснить…

— Шшш… — Я прикладываю палец к губам.

Он умолкает, поднимает руки вверх.

Джек ухитряется сесть. Его выворачивает, но рвоты нет.

— Что происходит, Мария? — произносит он между позывами.

Что тут скажешь?

— Не знаю, Джек. Кажется, шериф Бригс спутал меня с какой-то другой женщиной. Я здесь законов не нарушала, не в свое дело не лезла. Мне только и надо, что трудиться побольше да от беды держаться подальше.

Бригс смотрит на пистолет. Глаза широко раскрыты. По-прежнему не может поверить. Испугался? Какое-то предчувствие посетило?

— Во имя всего святого, мать вашу, что вы творите, шериф? — спрашивает Джек.

Он в ярости. На нем широкие трусы, футболка. Ноги босы. Лицо побелело от гнева. Выказывая солидарность, я протягиваю ему руку, и он встает с моей помощью.

Бригс думает со скоростью гоночной машины — варианты отхода, последствия. Кинозвезда. Адвокаты кинозвезды. Мексиканка с пистолетом. Прочистив горло, шериф заявляет: