Приданое лохматой обезьяны - Дарья Донцова

Зинаида осеклась, потом забубнила:

– Николая Ефимовича нет, с фабрикой непонятно что. Ладно. Лена Косулина работала с магазинами. Она постоянно отыскивала для нас новые торговые точки, моталась по Москве и области. Вообще-то безвылазно в офисе находились только я, Антонина Михайловна и Оля, остальные часто отсутствовали. Николай Ефимович встречался с заказчиками.

– Вы недавно говорили, что Усков приходил в девять и жил в кабинете, – удивилась я.

– Да, точно, – кивнула Ромина, – но иногда он отъезжал. Говорил Оле: «Помчался в центр, авось привезу заказ». И уматывал на весь день. Возьмет свою жуткую сумку и в машину. Портфель он не любил, везде с баулом ходил.

– И добивался успеха? – задала я праздный вопрос.

Зинаида пригорюнилась.

– Плохой из него был переговорщик, наивный и честный. Все расстраивалось, не заключались контракты, дни впустую тратил.

Я опомнилась. Зина вновь заговорила о редкостной порядочности Ускова и уводит меня подальше от Лены.

– Вернемся к Косулиной! Выкладывайте, что с ней случилось!

– За день до беды с Усковым Лена неожиданно приехала в офис в середине дня, – завела Зинаида.

– Это странно? – уточнила я.

– В принципе, да, – неохотно подтвердила она. – Леночка допоздна по Москве носилась. Если ее в офисе с утра не было, значит, Косулина в поиске. Иногда она на телефоне висела, могла неделю никуда не выезжать, но коли укатила, назад не жди.

– Так, – кивнула я, – дальше.

– О чем-то они с Николаем Ефимовичем гутарили, – наконец-то стала откровенной Зинаида. – По рабочим вопросам – Лена в кабинет с папкой вошла. Двери у директора плотные, Николай Ефимович обил их звукоизоляцией…

Я не поняла.

– Звукоизоляцией? Но тут не радиостудия.

Рассказчица начала сметать со стола невидимые пылинки.

– Усков страдал головной болью, ему мешал шум. Громкий звук мог вызвать у Николая Ефимовича мигрень. Так вот, что-то они очень серьезно обсуждали, я голоса слышала, но слов не разобрала. Потом Косулина ушла, за ней уехал Усков. Около четырех он вернулся, нас с Полиной, Антонину Михайловну позвал и огорошил: «Трудно говорить, девочки, но у нас беда!» Мы втроем одновременно спросили, что случилось. «Право, мне нелегко говорить, но Лена уволена», – сообщил Усков. Нашему изумлению не было предела, даже слов не нашлось. «Понимаю вас. Сам потрясен, – продолжал Николай Ефимович. – Косулина нас обманывала, завышала отпускную цену, сдавала игрушки в магазины дороже, чем нам говорила, разница оседала в ее кармане. Я случайно узнал правду. Вы уж не болтайте – такой удар по имиджу фирмы!»

Вот вам наша первая беда – воровка в коллективе.

– Малоприятная история, – согласилась я. – Зиночка, крохотное уточнение. Справа дверь в кабинет Ускова?

Ромина ткнула пальцем:

– Там табличка.

Я расплылась в сладкой улыбке.

– А ваше рабочее место вон в той комнате напротив?

– Правильно, – насторожилась Зинаида.

Я встала, открыла тяжелую дубовую дверь, отделяющую рабочее помещение хозяина от общей территории, увидела небольшой тамбур, еще одну, обитую кожей створку и повернулась к Роминой.

– У вас, однако, уши горной козы. Только это животное способно уловить что-либо за двумя дверями.

Тетка опустила глаза.

– Оля отпросилась в парикмахерскую, я сидела тут, заменяла секретаршу.

– Все равно я сомневаюсь, что из кабинета могли долететь какие-то звуки, – уличила я Ромину во лжи. – Николай Ефимович постарался, чтобы шум не проникал в его комнату и из нее.

Художница схватила новую салфетку, скомкала ее и заплакала.

– Мне стало интересно, чисто по-человечески, о чем они там болтают. У Лены был такой загадочный вид! Обычно она ходила насупленная, угрюмая, а тут – просто майский день. Влетела в приемную, рот до ушей и тараторит: «Зинуля, приветик! На улице суперская погода». Что это ее так обрадовало? Ну я и решила узнать.

– Удалось? – сурово спросила я.

– Нет, – выдохнула Ромина. – Звукоизоляция слишком хорошая. Я догадалась присесть и ухо к замочной скважине приложить. Сначала одно «бу-бу-бу» доносилось, потом Лена громко и четко сказала: «В магазине «Роже» был ваш брат? Не смешно! И как с моим предложением?» Затем вновь начался бубнеж. Больше ничего. Честное слово.