Жизнь ни о чем - Валерий Исхаков

Ладно. Будь что будет. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Еду.

И я еду.

Мне уже не надо заходить в полуподвальное помещение фирмы «Дар», где такие милые женщины и такой прекрасный макет на столе. Карточка Игоря Степановича — мой пропуск везде и всюду (хоть на тот свет, посмеиваюсь я про себя), с ней меня ласково встречают и провожают прямо к лифту. Но не везут на четырнадцатый этаж под надзором, как в прошлый раз, а предлагают двигаться самому.

— А как же палец? — спрашиваю я.

На стенке кабины установлен специальный сканер для считывания отпечатков пальцев. Пока не приложишь палец, не сдвинется металлическая пластина, не откроет панель с кнопками.

— Палец в порядке, — дружески улыбается мне страж.

Не подаю виду, но внутренне все же вздрагиваю, прикладывая к поверхности сканера большой палец правой руки, и — о, чудо! — пластина сдвигается, и вспыхивает гостеприимно зеленая лампочка. Ехать подано.

А вот и четырнадцатый этаж. Здесь меня никто не встречает, но в этом и нет нужды: дорогу я знаю. Как старому знакомому киваю стражу за пуленепробиваемым стеклом — и он так же, как знакомому, но с оттенком почтительности кивает мне: проходите, мол, милости просим.

Тяжелая бронированная дверь сдвигается — и я вхожу в кабинет Игоря Степановича. Здесь все по-прежнему. Так же светло, просторно, тот же замечательный вид из огромного панорамного окна. Только часть вида заслоняет человек, стоящий у окна. Свет бьет мне в глаза, и я не сразу понимаю, что изменилось в его облике. И только когда глаза привыкают к свету, понимаю: волосы. У этого человека вместо сияющей загорелой лысины Игоря Степановича прекрасные густые черные волосы. Неужто Игорь Степанович обзавелся париком?

Человек оборачивается.

— Привет, — говорит он с улыбкой.

— Привет, — осторожно отвечаю я.

В последнее время меня уже не убеждают ничьи улыбки. Особенно улыбки в стенах этого учреждения. Все они тут мне улыбались и все обманывали.

— Садись, Сережа, — предлагает мне он.

— Я уж как-нибудь постою, Андрюша:

— Нет, ты садись, садись, я настаиваю!

И он отодвигает кресло. Но не кресло для посетителей, а кресло хозяина кабинета — то, за которым прежде прочно, как будто навсегда, восседал Игорь Степанович. Я усаживаюсь — и когда одна из частей моего тела соприкасается с дорогой кожей сиденья, в другой части, расположенной выше, что-то как будто щелкает и проясняется. Я вопросительно смотрю на Андрея.

— Значит, ты теперь здесь? Вместо Игоря Степановича?

Андрей улыбается еще шире и разводит руками.

— Нет больше Игоря Степановича. Можешь про него забыть:

— Вот как? Не знал: А ты как?

— Я? У меня все замечательно. Вашими молитвами, как говорится.

Андрей изменился. В очередной раз изменился.

Когда я впервые его увидел после долгого перерыва, он был вылитый Курт Рассел в фильме «Бегство из Нью-Йорка». Спутанные длинные волосы, джинсы и даже черная повязка на глазу. Он тогда только что вернулся из Афганистана, успел еще повоевать, вышел в числе последних и на весь мир смотрел сквозь призму войны.

Потом, когда мы ездили в деревню, повязки на глазу и длинных спутанных волос уже не было, он походил на себя прежнего, только улыбался куда реже и почти не снимал черных очков.

Теперь он похож на доктора наук больше, чем я. Отличный серый костюм из тонкой ткани, белая рубашка, галстук. Очки в тонкой платиновой оправе.

— Приходится носить, — словно прочитав мои мысли, объясняет он. — В правом глазу осталось только пятьдесят процентов. А линзы с поврежденной роговицей противопоказаны.

— Я понимаю.

На самом деле я не понимаю ничего. И чувствую себя неловко, потому что не знаю, как себя вести. Я готовился к разговору с Игорем Степановичем, но то, что я мог и хотел сказать Игорю Степановичу, не годится для разговора с Андреем. И еще я не знаю, насколько информирован Андрей о моем поведении и как он к этому относится. И по лицу узнать не могу, потому что теперь по его лицу прочитать что-нибудь совершенно невозможно.

— Ты действительно очень сильно изменился, — говорю я, чтобы что-нибудь сказать.

— Ты тоже, Сережа! — Андрей улыбается и усаживается в кресло напротив меня — точь-в-точь как я недавно сидел перед Игорем Степановичем. — Причем в лучшую сторону, как мне кажется. То, что юрист ты неплохой, мне многие говорили. А теперь ты и в деле показал себя достойно.

— Ну уж:

— Да-да, достойно! И не смотри ты на меня так! Ты вел себя именно так, как я ожидал. Я даже поспорил на тебя с Наташей — и выиграл. Она доказывала мне, что ты обязательно уничтожишь Нинины листочки, когда окажешься один в дурдоме. А я поспорил, что не уничтожишь, принесешь на блюдечке Игорю Степановичу. Так что зря она у Нины на всякий случай копию взяла, пока ты в туалет ходил:

Я только молча хлопаю глазами, и Андрей, сжалившись, объясняет все по порядку.

Вся эта затея — в этой части я правильно угадал — с самого начала принадлежала ему. У него давно уже были свои люди в службе безопасности холдинга, в том числе и Наташа, и он знал, что кто-то с самого верха работает на конкурентов. Чтобы доказать это, он решил подбросить Игорю Степановичу приманку: идею о том, что предстоящий брак Андрея и Ирины Аркадьевны может не состояться из-за какого-то непреодолимого препятствия в прошлом Андрея. Для достоверности они с Ириной даже разыграли ссору на Кипре, потом состоялся тяжелый разговор с Аркадием Максимовичем — тем более тяжелый, что инсценировка тут бы не прошла, пришлось играть всерьез. В результате Игорь Степанович получил задание разобраться и доложить.

— Ну, а дальше было совсем просто, — весело повествует Андрей. — Через Наташу я вывел Горталова на Борю Путешественника. Я посоветовал Боре, чтобы он предложил Игорю Степановичу обратиться к тебе. Ну, а ты, как и следовало ожидать, привел их к Наталье Васильевне, Нине:

— И к Вере.

— И к Вере, конечно. Ну, а дальше было просто: записали их переговоры с конкурентами, взяли их с поличным во время получения денег: остальное, надеюсь, понятно.

— Не совсем. Неужели такой прожженный тип, как Игорь Степанович, поверил в эту детскую историю с тайным браком? Неужто не усомнился?

— Может быть, усомнился бы, если бы не знал, насколько религиозен Аркадий Максимович. А тот действительно религиозен, а не прикидывается напоказ, как многие другие. И, естественно, брак любимой дочери без венчания для него просто немыслим. Если бы ты принес Нинины листочки не Игорю Степановичу, а прямо Аркадию Максимовичу, для меня все было бы кончено.

— Но зачем было натравливать на меня Горталова? Зачем отбирать то, что я и так принес бы Игорю Степановичу?

— А ты бы принес?