Мумия из Бютт-о-Кай - Клод Изнер

Сухая пожилая дама с седым шиньоном села за арфу и, едва поднялся занавес, принялась щипать струны. Дафнэ протянула ручонки, словно надеясь поймать мелодию, которая вдруг потекла, как извилистая речка. Но когда курносый круглолицый персонаж в коричневом суконном жакете и треуголке побил палкой бездельника за то, что тот стащил его яблоки, те же самые ручонки прижались к исказившемуся от страха лицу. Жозеф попытался успокоить дочурку, но кукловод, просовывая перчатки под платья кукол, тем временем пронзительным голосом озвучивал всех персонажей, и, к великому удовольствию публики, их проделки неизменно заканчивались взбучкой, какую Гиньоль устраивал Ньяфрону.[95]

Начался антракт, а за ним музыкальная интермедия, «Баллада толстых индюков» Эммануэля Шабрие,[96]которая успокоила Дафнэ. Жозеф старался развлечь малышку, подбрасывая ее на коленях — точно скакун, уносящий сказочную принцессу туда, где нет горя, — в далекую страну, в замок, защищенный рвами, толстыми стенами и пушками. Но вторая часть спектакля оказалась еще более мучительной. Кукольник остановил свой выбор на старых народных песнях. Песенки про кадета Русселя и его три дома,[97]дикого соловья и язык любви, о нантской темнице и ее узнике имели счастье понравиться Дафнэ. Но когда король приказал бить в барабан, а маркиза умерла, понюхав отравленный букет,[98]и потом, когда король Рено нес в руках собственные кишки, а земля поглотила его прекрасную супругу,[99]Дафнэ отчаянно разревелась. Няни и жены торговцев хмурили брови, глядя на девочку, которая извивалась, пытаясь выбраться из отцовских объятий. Апофеоз настал, когда Гиньоль, в окружении крохотных куколок, смело сразился с безумцем в окровавленном фартуке, который угрожал ему топором.

Трое маленьких детей

Собирали в поле колоски… —

прогнусавил кукловод, которого Жозеф уже тихо проклинал.

А когда вернулись,

Их убил мясник,

Разрезал на куски

А после засолил.

Жозефу пришлось побеспокоить с десяток раздраженных матрон, наступая им на ноги и рассыпаясь в извинениях, когда он ринулся к выходу, унося свою орущую наследницу, в то время как в песенке все еще только начиналось.

На улице Дафнэ отвлекли от ее переживаний мальчишки, бежавшие гурьбой из школы на улице Мадам: эти ожившие марионетки в коротких штанишках понравились ей куда больше страшной куклы-мясника. А румяная булочка, купленная отцом, окончательно примирила ее с действительностью.

Жозеф вытер дочке слезы, и они сели передохнуть на лавке перед церковью Сен-Жермен-де-Пре.

«И это они называют спектаклем для детей! Этот ужас заслуживает того, чтобы… Стоп! Ведь это та самая мелодия, которую я слышал в бараке на улице Корвизар! «Легенда о Святом Николае», эта ужасная мамина считалочка, ставшая причиной стольких ночных кошмаров! Каким же я был кретином, что не вспомнил ее раньше!»

Он нагнулся к Дафнэ.

— Ты знаешь, моя милая, там в конце концов все заканчивается хорошо. Хочешь, я тебе спою?

«Детки, ваш сон потревожу,

Ведь я — Святой Николай».

Рукой он махнул

И жизнь им вернул.

— А сейчас, мой цыпленок, ты пойдешь к маме есть кашку, а потом баиньки!

— Нет! Я не хочу спать! — возразила Дафнэ. — Еще день!

Жозеф встал. Он дышал тяжело, так, будто только что бегом поднялся по лестнице.

Верберен утверждал, что Бренголо поселился на улице Корвизар в середине августа. Архангел же говорил, что тот бродит по Бют-о-Кай дней двадцать. Либо у этих двоих нет чувства времени, либо один из них лжет. Если Бренголо еще здесь, он может оказаться инфицированным сибирской язвой, и тогда…

«Так кто же тогда свистел? Верберен утверждает, Бренголо исчез. Где искать правду? Я не знаю адреса Верберена, остается Архангел. Нужно все уточнить, и поскорее».

Жозефу пришлось четырежды рассказывать дочери одну и ту же сказку, всякий раз приукрашивая ее новыми деталями, прежде чем Дафнэ, наконец, уснула. В конце концов она безропотно приняла печальную судьбу трех маленьких жертв мясника, ведь в итоге Святой Николай собрал их по кусочкам и вдохнул в них жизнь.

Доктор посоветовал Айрис побольше отдыхать. Перед уходом Жозеф рассеянно поцеловал жену, прилегшую после обеда. Айрис вздохнула. Она чувствовала себя брошенной. Неужели она обречена на жизнь в четырех стенах, и ее единственное развлечение — вышивать салфетки в ожидании очередного ребенка? Станет ли она похожей на женщин, обезображенных бесконечными беременностями, которые в гостиных у своих подруг обсуждают свое состояние и сроки родин? Когда жила в Лондоне, а затем в Сен-Манде, она ждала от жизни чего-то большего, чем просто роль матери семейства. Ей хотелось путешествовать, исследовать дальние страны, стать знаменитой. Прагматизм одержал верх над ребячеством, и когда появился Жозеф, она с радостью согласилась соединить с ним свою жизнь. Рождение Дафнэ дополнило их счастье. Она обожала девочку, играла с ней, как с куклой. Но теперь она знала, что эти радости сопровождают обязанности и тяжелый труд. Сможет ли она вынести все это снова? Посильна ли для нее необходимость постоянно заботиться теперь уже о двух детях? Сможет ли она любить второго малыша столь же горячо и полно, как любит свою дочурку? При мысли, что за вторым ребенком последует еще один, а потом еще и еще, она стиснула зубы. Эфросинья с каждым годом будет все больше командовать ею, навязывая свои требования, наводя критику…