Семь дней - Деон Мейер

В десять минут второго он постучал в кабинет профессора Пейджела на медицинском факультете Стелленбошского университета, рядом с больницей Тайгерберг.

— Войдите! — крикнул из-за двери знакомый певучий голос.

Гриссел улыбнулся, увидев длинное, аристократическое лицо профессора. Пейджел, как всегда броско одетый, сидел за письменным столом. Загорелый, подтянутый, он выглядел значительно моложе своих пятидесяти девяти.

— Никита! — радостно воскликнул патологоанатом. Пейджел называл его Никитой вот уже тринадцать лет. При первом знакомстве, едва бросив взгляд на Гриссела, он объявил, что тот напоминает ему молодого Хрущева.

— Добрый день, профессор!

— Входите, садитесь. Рассказывайте, как у вас прошел вечер с богатыми и знаменитыми?

Гриссел совсем забыл, что сам просил у Пейджела совета перед той ужасной вечеринкой.

— Ах, профессор! — Он покачал головой. — Не слишком.

— Что случилось?

Бенни рассказал ему все, ничего не утаив.

Пейджел запрокинул назад свою большую голову и расхохотался. Бенни, сгоравший от стыда, лишь едва заметно улыбнулся в ответ, потому что понимал: ему тоже было бы смешно, не случись такое с ним самим.

— Давайте теперь я вам расскажу, как я сел в лужу, — сказал Пейджел, успокоившись. — Никита, вам известно, кто такой Лучано Паваротти?

— Толстяк с носовым платком?

— Он самый, Никита. По-моему, он — лучший тенор в истории. Феноменальный голос! Я не говорю о его последних годах, когда он в основном работал на публику. Я говорю о его расцвете. Идеальный тембр! Он пел так самозабвенно, так легко! Невероятно… В общем, сказать, что я был его фанатом, — значит ничего не сказать. Я собрал все его записи. Без конца слушал их и мечтал только об одном: хотя бы раз в жизни услышать живого Паваротти. И вот в восемьдесят седьмом году он и Джоан Сазерленд давали концерт в нью-йоркской Метрополитен-опере. Сазерленд, Никита, — лучшее сопрано мира. У нее прозвище La Stupenda — Великолепная. И вот мой близкий друг Джеймс Кэбот из Университета Джонса Хопкинса сообщает, что не только достал нам билеты, но и может после концерта провести нас в гримерку, и я познакомлюсь с самим Паваротти! Короче говоря, Никита, впервые в жизни мне ничто не помешало; нашлись и деньги и время. Мы с женой полетели в Нью-Йорк. Что вам сказать о концерте? Захватывающе, величественно. А квартет из «Риголетто» — это что-то восхитительное! Я запомнил его на всю жизнь. В общем, после концерта мы отправились за кулисы. А надо вам сказать, что я целых две недели подтягивал свой оперный итальянский. Мне очень хотелось выразить великому человеку восхищение на его родном языке. Я заучил фразу: «Вои сьете магнифичи. Соно ун гранде фан», то есть: «Вы великолепны, я ваш большой поклонник». Но я опростоволосился, Никита, совсем как вы со славной мисс Бекман. Совершенно забывшись, захваченный величием момента, я сказал человеку, которым так восхищался: «Соно магнифичи», то есть: «Я великолепен»… — И Фил Пейджел снова добродушно рассмеялся.

— В самом деле, профессор? — с изумлением спросил Гриссел.

— В самом деле, Никита. Паваротти как-то странно на меня посмотрел, отвернулся и начал разговаривать с кем-то другим. К тому времени, как я понял, как оплошал, было уже поздно. Прошло много месяцев, а я все еще краснел за свою фо паи жалел о том, что тогда случилось, и упрекал себя. А все, что тут можно сделать, — рассмеяться. И понимать, что действовал из лучших побуждений. И по-прежнему наслаждаться его замечательным голосом.

Гриссел почувствовал, как по нему медленно расползается облегчение. Если уж что-то такое могло случиться с профессором Филом Пейджелом, человеком, которым он так восхищается… Он не понял только одно слово.

— Профессор, что такое «воп а »?

— Фо па, —повторил Пейджел. — Это по-французски «проступок, оплошность». Но по-французски получается как-то острее.

— Фо па, —повторил Гриссел. Выражение ему понравилось.

— Время от времени такое случается с каждым… Но ведь вы приехали сюда не для того, чтобы слушать истории о моих прегрешениях… — Пейджел придвинул к себе толстую папку. — После вашего звонка я снова взглянул на свои заметки по делу Слут. И знаете, кого я вспомнил? Убийцу с ассегаем, которого мы искали несколько лет назад. «Артемида», народный мститель…[11]

— Я хорошо его помню, профессор.

— Так вот, Никита, тогда я в последний раз видел похожие раны. Не точно такие, а похожие. Поскольку Слут нанесли всего один удар, судить о сходстве довольно трудно — мало данных. Поэтому любой вывод по определению грешит неточностью. Но вы ведь приехали ко мне именно для того, чтобы послушать мои соображения…

— Да, профессор, очень вас прошу!

— У нашего орудия убийства имеются общие черты с лезвием ассегая. Ромбовидное сечение клинка, что становится особенно заметным при взгляде на рану: края равномерно сужаются к режущей кромке. Затем характерная длина. На коже жертвы нет кровоподтека от удара о рукоятку. Но есть и несколько существенных отличий. Повторяю, все мои выводы — лишь догадки. Ведь мы имеем дело с единичной колотой раной. И тем не менее у нашего клинка ромбовидная геометрия более выражена, центральная канавка миллиметра на два выше краев. Ширина же самого лезвия примерно на сантиметр уже, чем у ассегая. Судя по размерам, орудием убийства мог стать даже меч, но меня смущают характерные засечки с одной стороны раны. Как будто меч самодельный… или старый. Возможно, убийца его неравномерно заточил. Вот почему я написал в заключении «самодельное оружие» под вопросом. Чем больше я думаю обо всем этом, тем вероятнее мне кажется, что орудие убийства изготовили где-то на заднем дворе. Наспех заточили металлическую планку и отполировали снаружи, чтобы получить ромбовидное сечение. Правда, я не проводил спектроскопический анализ в связи с недостаточностью материала, но… в общем, вот такое у меня возникло подозрение.

— Профессор, он притащил орудие с собой. Так что оно не могло быть ни слишком длинным, ни слишком тяжелым.

— Могу сказать, что лезвие у него существенно длиннее двадцати сантиметров. Теперь давайте подумаем о местоположении раны и угле, под которым был нанесен удар. Коротким клинком, ножом или кинжалом, обычно бьют под углом сто тридцать градусов или больше; удар наносят сверху или снизу. Слут же ударили под гораздо меньшим углом, почти параллельным полу. Убийца нанес удар чуть сверху. Опять-таки похоже на меч. Следовательно, орудие убийства довольно длинное. Сантиметров сорок или больше. И все же оно не может быть очень тяжелым. Судя по ширине входного отверстия и учитывая вес стали, оно весит не больше килограмма…