Главный фигурант - Вячеслав Денисов

– Приятного аппетита, – пожелал советник, наблюдая, как Сидельников привычными движениями осматривает сумки-«побирушки» бродяг.

Шустин слушал, как следователь Генеральной прокуратуры разговаривает с отвратительными на вид существами, и никак не мог понять, своим ли делом тот занимается. Он видел в кабинете китель советника. Синий, отглаженный, с двумя большими звездами на каждом погоне. И репортер никак не мог совместить кабинет в том здании, синий отутюженный китель и эту помойку, в которой проживают опустившиеся личности. Так своим ли делом занимается советник юстиции Кряжин?

Между тем уже было выяснено, что эти двое обитают в подвале второй месяц («как похолодало») и половину каждого дня проводят здесь. Конечно, не воруют. Они работают. Где – точно не помнят, кажется, в кафе под названием «Глобус». Мишу они не видели, Олюнина тоже, но вот Федула знают.

– Это не тот Федул, что с «серпентария»? – уточнил один из бродяг, и Шустин увидел, как напряглось лицо Кряжина.

– Когда он отсюда ушел? – спросил он, делая шаг им навстречу. – Я спрашиваю – когда он отсюда ушел?

Интонация советника не располагала ко лжи. Поставив на матрац банку, бродяга-собеседник признался, что здесь Федул не был, но вот бродяги из соседнего подвала сболтнули, что утром он у них побывал. Если, конечно, это тот Федул, о котором идет речь. Он сбежал из Лефортова? Его брали за убийство троих милиционеров?

Шустин при этих словах посмотрел на Сидельникова, но тот лишь поджал губы и покачал головой.

– Ну, значит, тот, – уверился бродяга. – Он пришел к ним утром, часов в восемь. Весь, говорят...

– Они сейчас у себя? – указывая на стену, уточнил Кряжин, имея в виду резиденцию бродяг, приютивших «страшного убийцу и грозу ментов».

Второй подвал ничем не отличался от предыдущего, за тем лишь исключением, что людей было четверо. И все они, не сводя глаз со зловеще поблескивающего вороненой сталью пистолета Сидельникова, сообщили, что познакомились с Федулом утром. Он попросил у них одежду, чтобы забрать из банка деньги и вернуться. Больше его не видели.

– Понятно, – заключил Кряжин, посматривая на Шустина и капитана. – Во что вы его принарядили?

Через пять минут, когда все трое покинули пахнущий прелыми тряпками подвал, Сидельников вынул из кармана телефон.

– Ему около сорока. Небрит. Рост выше среднего, плотного телосложения. Красный бушлат МЧС с оторванными бирками на груди, шапка из меха ондатры, – закончив ориентировать оперов из своего отдела, капитан повернулся к советнику. – Красный бушлат МЧС... Может, спуститься и еще раз спросить? Глядишь – и не бушлат, и не МЧС, и не красный. Может, они ему отдали синий пуховик финского лесника?

– Спустишься, напугаешь – будет тебе все, что захочешь. Бродяг нельзя пугать, капитан. Но ты не переживай. Говорят, через два года их должно стать в два раза меньше.

Выглянув из-за угла, Федул, обернутый в красный бушлат МЧС, как конфета в фантик, вышел на улицу и трусцой засеменил к киоску по продаже сигарет. Куртка оказалась на несколько размеров больше, и теперь, чтобы не чувствовать себя так же, как утром на Петровке, Олюнину приходилось запахивать ее, как халат.

Из киоска только что вышла девушка лет шестнадцати, и из-под ее шапки из чернобурки свисали пряди светлых волос. Она поболтала в киоске по телефону – Олюнин хорошо видел это из-за угла, взяла с прилавка пачку сигарет с пакетиком конфет и вышла на мороз.

В такую погоду лучше всего носить не сапожки на шпильке, а теплые сапоги на толстой платформе. Но молодость сама диктует погоде моду. И эта куртка чуть ниже бедер – тоже дань ей.

Оглянувшись, Олюнин насадил поглубже шапку и двинулся следом.

Вот она перешла трамвайную линию. Прошлась вдоль дороги, неуверенно поднимая руку пролетающим мимо машинам...

Кажется, поняла, что это бесполезно, повернула в сторону и врезалась в лесопосадки. Сквозь стыдливо прикрывающиеся ветвями деревья за парком виднелись огни высоток. Пять-семь минут пешего ходу. Бесплатно.

И она быстро пошла по протоптанной за день тропинке. За ночь дорожку снова занесет, а утром, когда сиреневое утро встретит первые перезвоны трамваев, ее вновь начнут утаптывать.

Парк в этом районе Москвы плох тем, что, войдя в него, перестаешь ориентироваться в пространстве. Есть огни впереди, есть огни позади. Под ногами – твердь, но стоит ошибиться, и нога тотчас проваливается по самое колено. Убегать от кого-то в таких условиях, да еще в сапогах на шпильке – безумие.

Ориентироваться приходится только по огням. По сторонам, всюду, куда хватает зрения, – тьма. И синее небо над головой, усеянное крошевом звезд.

Но все это не так тревожит, потому что ходу до высоток – пять-семь минут. Ну, десять, коль скоро на ногах «шпильки»...

По этой тропинке могут идти гуськом человек сто, и каждый из них даже не будет подозревать, что кроме него в том парке есть кто-то еще.

Когда до огней оставалось около сотни метров, а до девушки не более двадцати, Олюнин сунул руку в карман и сжал в ладони холодную, как сосулька, рукоять ножа...