Главный фигурант - Вячеслав Денисов

Помощник «повелся» и распахнул дверь в камеру.

Олюнин бежал по коридору, на ходу расстегивая брюки и, едва оказался в туалете, тут же шмыгнул на приступку.

Не желая становиться свидетелем не радующего глаз зрелища и одновременно не теряя задержанного из виду, сержант вышел из туалета и встал у открытой двери, ведущей в коридор. Олюнин вышел, и они вернулись.

Где-то между шестью часами утра и четвертью седьмого в камере вновь раздался вой и призывы отвести в туалет.

Сержант повторил маршрут. За пять лет службы в этом заведении он знал наверняка, что от дежурного помещения до туалета – восемнадцать шагов, до двери в тамбур, ведущей на улицу, – девять, до общественной приемной – тридцать семь.

В следующий раз Олюнину потребовался контакт с унитазом в половине восьмого.

– Да у тебя там что, бочка бездонная?! – возмутился сержант, который больше всего под смену боялся оказаться с загаженной камерой. Это не райотдел, где любой мусор уберут «мелкие»[11]. В МУР попадают в основном те, кто вряд ли станет убирать чужое дерьмо даже под угрозой смерти.

И Олюнин в третий раз оказался в туалете. Раздраженный сержант прошелся по коридору, подождал и, когда истекли пять минут – максимум, который он мог потратить на это мероприятие, вошел в туалет. На полу рядом с «очком» лежали куртка Олюнина, свитер Олюнина, шарф Олюнина, шапка Олюнина. Самого Олюнина в туалете не было.

Похолодевший помощник бросил взгляд на окно и увидел, что оно распахнуто настежь. Теряясь в догадках, как арестант мог пролезть сквозь узкое окно, да еще и зарешеченное между рамами, сержант бросился в «дежурку», где и доложил майору о ЧП.

– Ерунда какая-то, – прохрипел тот, белея лицом. – Этого не может быть. Не крыса же он. Пойдем, посмотрим...

А перед этим, едва помощник выбежал из туалета, оттуда, выйдя из-за прижатой к стене двери, появился Олюнин. Он быстро добежал на носках до дежурного помещения и юркнул за выступ в стене. Когда мимо него, обдавая холодом, пронеслись майор и его помощник, Миша-Федул взял в углу «дежурки» веник и с совершенно беспристрастным видом выдвинулся к выходу.

– Долго ждать? – буркнул он сидящему на входе старшине.

Тот окинул его недружелюбным взглядом, поднял верхнюю губу и блеснул фиксой из белого металла:

– Пропуск есть?

– Вот артисты, – огорчился Олюнин. Один все теплые вещи с документами отобрал, говорит – иди, мети крыльцо. Второй пропуск для этого требует. А когда я обратно заходить буду, ты меня без пропуска, че, не запустишь, что ли?

Посмотрев на выцветшую грязную майку с заводским трафаретом – мужчина и женщина рвали грудью финишную ленточку одновременно – и прочитав надписи вокруг этого странного по легкоатлетическим меркам фотофиниша: «О, спорт, ты – МИР!», «Москва. Спартакиада народов СССР. 1978», старшина нажал кнопку открывания двери. Та, чуть хрястнув, приоткрылась.

Вопросом о том, зачем майору понадобилось мести веником Петровку, старшина в тот момент себя почему-то не озадачил.

И сейчас по какой-то московской улице – совершенно ясно, что не по Петровке, Дмитровке или Ильинке, рассекая майкой трескучий мороз под тридцать, бежал Олюнин. Куда он следовал и о чем думал, никто, кроме него самого, не знал.

Я понимаю тревогу майора с его дежурной командой, догадываюсь, как переживает сейчас Шустин, и вижу, как спокоен Кряжин. Ему виднее. Я об Иване Дмитриевиче.

Уважаю его за это спокойствие. В Англии он считался бы истым джентльменом.

Шустин

Не скажу, что идея Кряжина подозревать Олюнина в убийствах мне понравилась. Напротив, я испытал некоторую тревогу и волнение. Еще недавно моим статусом было добросовестное гражданство, и я, как его носитель, представлялся себе и окружающим жертвой форсмажорных обстоятельств. Да, я неловок в быту, но нет оснований меня за это наказывать. Теперь же, после оглашения Кряжиным своей новой версии, я выгляжу, как свидетель, втянутый в дело о шести убийствах. И мне это не нравится. Если следователь окажется еще более упрямым, чем кажется (хотя более упрямым, на мой взгляд, быть уже нельзя), Олюнин будет задержан и ему каким-то образом вменят криминал в виде шести трупов, то мне придется писать не репортаж, а объяснения. Или как там у них называется – давать показания в ходе допросов.

Авторитета мне это вряд ли добавит, и лауреатом Пулитцеровской премии в ближайшее время мне тоже не стать.

И еще мне очень не понравилась эта история с окурком. Из-за изжеванного бычка он волновался больше, чем от отсутствия главного подозреваемого. Происхождение этого окурка вообще сомнительно. Его, простите, могло просто сдуть ветром с тропинки, которая пролегает неподалеку. Опять же, к чему такая скорбь по утерянному чинарику, если результат экспертизы уже есть, а в зале судебного заседания коллегия по уголовным делам лабораторные опыты проводить вряд ли будет? Волновался, что его заподозрят в халатном отношении к работе, отсутствие окурка будет воспринято всеми как отсутствие вещественного доказательства, то есть возникнут сомнения. А оное сомнение всегда трактуется, насколько мне известно, в пользу подозреваемого. Так что волнение советника понять можно. Ну, слава богу, успокоился. Какая-никакая, а улика против Разбоева.

Все шло относительно пристойно до тех пор, пока я не понял из разговора хама-оперуполномоченного с Кряжиным, что Олюнин сбежал. Я бы не сказал, что у меня отнялись ноги от этого известия. У меня отнялось все.

Минуты две Иван Дмитриевич сидел не шелохнувшись, смотрел в окно, вяло стряхивал пепел в оконце, а потом вдруг разразился таким матом, о существовании хитросплетений которого я до сей поры даже не подозревал. В одном его восклицании умещались и родственники всех без исключения сотрудников Московского уголовного розыска, и сами сотрудники, с которыми некто виртуальный сексопат вытворял такие вещи, что становилось по-настоящему жутко.

Кряжин говорил о таланте московских сыщиков, их беззаветной преданности делу, которому они посвятили жизнь, желал им здоровья, благополучия в семье, долгих лет жизни и много-много светлых дней.

Но вскоре следователь успокоился и высказал вслух то, о чем я думал все время с момента получения известия о бегстве Олюнина.

– Долго в этой майке-пенсионерке он бегать не сможет. На улице, – он посмотрел на портативную метеостанцию на панели машины, – минус тридцать один, ветер северный, двенадцать метров в секунду. Если он не зайдет в какой-нибудь подъезд, то от Петровки, тридцать восемь, он добежит только до Петровки, тридцать шесть.

– Или сорок, – подумав, добавил Сидельников (тоже мне остряк!), и мы с ним согласились.

Скорее бы его найти, что ли? Если разобраться, то мне уже совершенно безразлично, кого из них – Разбоева или Олюнина Кряжин объявит убийцей. Пора заканчивать этот репортаж и переписывать его начисто.