Последний свидетель - Саймон Толкиен

Судья Грэнджер в бога не верил, но всегда благодарил его про себя — за то, что ни разу в жизни никого не приговорил к смерти. Были случаи, когда он сомневался. Вот как, к примеру, этот. Странная все же штучка, эта леди Грета Робинсон. Он вот уже два дня сидит напротив нее, избегая по мере возможности взгляда ее сверкающих зеленых глаз, и так до сих пор не понял, что она собой представляет. Она умна, это очевидно, очень хороша собой, что тоже очевидно. И не имеет ничего общего с обычными жалкими и апатичными подсудимыми, которые нервно ерзают в кресле, растерянно выслушивая поток обличающих их свидетельств. От внимания судьи не укрылось, как аккуратно укладывает она блокнот себе на колени, как внимательно вглядывается в каждого свидетеля, как время от времени передает записки Майлзу Ламберту. А тот, безусловно, ей верит.

Джон Спарлинг достает эти свидетельства, словно фокусник из рукава, и они выстраиваются у него в прочную цепочку, но не кажутся судье столь уж убедительными. Жертва вполне могла забыть запереть калитку, открытое окно — так вообще полная ерунда, на нем обвинения не построишь. Подсудимая вполне могла оставить его открытым в теплый летний вечер. Так, что еще? Несколько сердитых слов, брошенных в сердцах в адрес хозяйки в холле; идентификация с затылка; и вот теперь еще этот медальон. К чему такой умной молодой особе хранить в доме столь опасную улику? Да и зачем вообще ей этот медальон, когда у нее есть и муж, и деньги? Очень многое зависит теперь от этого паренька, Томаса. Довольно странный случай в судебной практике, когда главный свидетель обвинения допрашивается последним, но, разумеется, тому есть причина. По словам Спарлинга, мальчик получил тяжелую психологическую травму, когда убийцы вновь зашли в дом, а случилось это за неделю до начала процесса. Если все так и было, травма действительно нешуточная, особенно для неокрепшей психики подростка. Но было ли это, вот в чем вопрос. Как там говорилось в письменных показаниях? Убийца искал его в доме, но не нашел, потому что Томас успел спрятаться в скамью. И этот «Роузи» ушел ни с чем, но до этого успел впутать в дело Грету, скомпрометировать ее, назвав по имени. Как-то слишком неестественно выглядит это второе появление убийцы в доме; что-то здесь явно не так.

Судья поерзал в кресле, вытянул ноги, с наслаждением затянулся напоследок сигаретой. Ходили слухи, что скоро в здании суда запретят курить вообще. Но он, слава тебе, господи, уйдет к тому времени на пенсию. Он страшился этого события, выхода на пенсию, в отличие от миссис Сибил Грэнджер, что так стремилась переехать в свой родной дом в Ричмонде на Темзе, она, напротив, с нетерпением ждала его. Она давно уже дала это понять. И тогда единственным развлечением станут ежегодные поездки на курорт в Борнмут. Ведь у них там так много друзей, и судья сможет немного поиграть в гольф и, возможно даже, сходить в какой-нибудь клуб, где собирается приличное общество. И он просто не сможет отказать жене в этом, поскольку долгие годы продержал ее в Лондоне. И внезапно, когда он уже натягивал на лысину жесткий нитяной парик, пронзила мысль: лучший выход для него — это умереть. Так смерть или Борнмут? Трудный выбор.

Нет, думать сейчас о смерти совсем ни к чему. У старого лиса Ламберта была такая хитрющая физиономия, когда этот мальчишка Барн заканчивал давать показания. Неужто прячет козырь в рукаве? И вот судья Грэнджер двинулся к двери в зал суда, и в походке его так и сквозило нетерпение.

— Вы готовы продолжать, Мэтью? — заботливо осведомился Майлз Ламберт.

— Да, конечно, сэр, — на сей раз голос Мэтью звучал куда как увереннее. Точно он успел освоиться в этом зале, успел привыкнуть ко всем этим барристерам в париках и мантиях.

— Что ж, прекрасно. А теперь мне хотелось бы вернуть вас к одному эпизоду в ваших показаниях и дать шанс еще раз как следует вспомнить, как все это было. Вы сказали мистеру Спарлингу, что Томас Робинсон держал медальон на цепочке перед самым лицом Греты и говорил: «Посмотри, что я нашел». И что оба они кричали друг на друга. Вы хорошо помните, как это происходило?

— Да.

— Чудесно. Затем мистер Спарлинг спросил, что же именно кричала Грета, и, по вашим словам, она говорила: «Дай сюда. Он мой». Вы помните, как сказали нам именно это?

— Да, помню.

— Так она действительно это говорила, Мэтью? Вы уверены, что не ослышались?

— Уверен, сэр.

— Ясно. Почему же тогда вы не подтвердили это ее высказывание, когда сэр Питер спросил, правда ли, что она так говорила?

Мэтью судорожно сглотнул слюну и промолчал. Он снова занервничал.

— Ну, же, Мэтью, отвечайте. Вы прекрасно понимаете смысл моего вопроса. Вы утверждали, что Томас показал медальон отцу и передал ему слова Греты, а она тут же пустилась все отрицать. Вы же помните, как рассказывали это нам, верно, Мэтью? Мистер Спарлинг позаботился о том, чтоб вы хорошенько запомнили именно эту часть ваших показаний, вот и задавал вам много вопросов, пока вы наконец не выдали этот.

— Да, помню.

— Хорошо. Но проблема в том, что вы не сказали нам, что говорил после этого сэр Питер. Я не ругаю, не упрекаю вас ни в чем, Мэтью. Просто мистер Спарлинг вас об этом не спросил, вот и все.

— В чем заключается ваш вопрос, мистер Ламберт? — вмешался судья и недовольно заерзал в кресле.

— Вопрос заключается в следующем, ваша честь. Спрашивал ли свидетеля сэр Питер, действительно ли Грета так говорила. Да или нет, Мэтью?

— Да. Да, спрашивал.

— И что же вы ему ответили?

— Да ничего. Просто сбежал вниз по лестнице. Я ведь уже говорил. Я тогда страшно испугался.

— Но сегодня-то вам вроде нечего бояться?

— В каком смысле?

— В таком, что сегодня вы вполне в состоянии рассказать присяжным то, что побоялись сказать сэру Питеру девять месяцев тому назад.

— Девять месяцев тому назад я страшно испугался. А сэр Робинсон был очень зол. Мне даже показалось, он вот-вот ударит Томаса. Он ведь и прежде бил его.

— Чуть раньше вы говорили, Мэтью, что ничуть не удивились, что он так разозлился.

— Нет, не удивился.

— Потому что вы вторглись в дом без его разрешения, рылись в его личных вещах и бумагах?

— Я не рылся. Том — да.

— Он ведь и одежду Греты просматривал, не так ли? А вы стояли в дверях спальни и смотрели. Вы ведь сами так говорили, верно?

— Да. И мне все время хотелось уйти.

— А в белье ее он рылся, Мэтью?

— Ну, наверное.

— Понятно. Но ведь вы с Томасом Робинсоном проделывали это не впервые, я правильно понимаю, а, Мэтью?

— Нет, сэр, прежде я никогда такого не делал. Клянусь.

— Я имею в виду совсем другое, Мэтью, и вы это прекрасно понимаете. Ведь тот случай в Лондоне, когда вы испугались, что вас могут исключить из школы, он был не единственным, так? Вам уже доводилось попадать в неприятные истории в Карстоу, я прав, Мэтью?