Точка Боркманна - Хокан Нессер

– Что?

– Приятель Блэве. Как его звали?

– Понятия не имею, – ответил Подворский.

– Он что, не представился? – спросил Мюнстер.

– Может, и представился, но не станете же вы требовать от меня, чтобы я помнил имя человека, которому набил морду двенадцать лет назад…

– Десять, – уточнил Ван Вейтерен. – Как его звали?

– Какого черта? – взревел Подворский. – Вы что, совсем спятили? Что тут вообще происходит?

Ван Вейтерен выдержал паузу, пока Подворский зло смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, словно и впрямь размышлял, не сидят ли перед ним пара сумасшедших вместо двух полицейских.

Хотя в его представлении, как догадался Мюнстер, разница была невелика.

– Его звали Морис Рюме, – сказал Ван Вейтерен.

Подворский разинул рот.

– Вот проклятие! – сказал он наконец.

Откинувшись на стуле, он на некоторое время задумался.

– В общем, так, – выдавил он. – Уясните себе одну вещь – тогда, в том гребаном баре, мне не удалось его укокошить, а после того случая – тем более. У вас есть ко мне еще вопросы?

– В данный момент – нет, – ответил Ван Вейтерен и снова поднялся. – Но ты посиди, подумай об этом. Может, мы еще вернемся к нашему разговору.

Он постучал в дверь, и в помещение вошли Кропке и Мосер с наручниками.

– Тьфу на вас, ни дна вам ни покрышки! – проговорил Подворский, и это явно было сказано от души.

39

Решение отпустить Эугена Подворского и как можно скорее проинформировать СМИ об исчезновении инспектора Мёрк было принято в воскресенье, в девять часов вечера, тремя голосами против одного. Баусен, Мюнстер и Ван Вейтерен высказались «за», Кропке «против». Мосер воздержался, видимо несколько сбитый с толку неожиданным и исключительно временным демократическим порядком.

– Я поговорю сегодня с Крэйкшанком, – сказал Ван Вейтерен. – Обещал ему некоторое преимущество перед другими. Пресс-конференция завтра во второй половине дня?

Баусен кивнул:

– В три часа. И теперь нам придется учитывать всеобщую шумиху… телевидение, радио, вся тяжелая артиллерия. Не каждый день убийцы поднимают руку на полицейских.

– Многие считают, что должно быть наоборот, – усмехнулся Ван Вейтерен. – Иногда я даже начинаю их понимать.

– Что скажем о Подворском? – спросил Кропке.

– Ни слова, – сказал Баусен. – Вообще, будет лучше, если вы придержите язык. – Он оглядел собравшихся. – С прессой будем общаться я и комиссар, больше никто.

– Как всегда, – проворчал Кропке.

– Это приказ, – сказал Баусен. – А теперь отправляйтесь домой спать. Завтра тоже будет день, и нас наверняка покажут по телевизору. Неплохо, если мы при этом будем похожи на людей. Я пойду отпущу Подворского.

– Я пойду с тобой, – сказал Ван Вейтерен. – Тут не помешает быть вдвоем.

Когда дети наконец улеглись, часы уже показывали начало двенадцатого. Они открыли бутылку вина, поставили на магнитофон запись Мостакиса, после нескольких неуклюжих попыток развели огонь в камине и перетащили матрас на пол в гостиной.

– Мы их разбудим, – проговорил Мюнстер.

– Нет, – улыбнулась Сюнн, погладила его по спине и залезла под одеяло. – Я подмешала им снотворное в горячий шоколад.

– Снотворное? – воскликнул он, пытаясь изобразить возмущение.

– Малюсенькую дозу. Никаких серьезных последствий. Иди ко мне!

– Молодец, – прошептал Мюнстер и обнял жену.

Понедельник начался с назойливого однообразного дождя, который, казалось, зарядил навечно.

Ван Вейтерен проснулся около семи. Некоторое время он уныло смотрел в окно и потом решил лечь обратно в постель. «В этом городке погода меняется чаще, чем я меняю рубашку», – подумал он.

Однако в начале десятого комиссар уже сидел за завтраком в ресторане отеля вместе с Крэйкшанком, который в этот раз казался невероятно бодрым и пребывал в прекрасном настроении, хотя ему и пришлось проработать большую часть ночи.

– Передал сообщение по телефону в три часа, – с энтузиазмом рассказывал он. – Выпускающий был близок к тому, чтобы остановить типографские прессы, но потом все же решил приберечь новость до вечернего выпуска. Жуткая история в духе Джека Потрошителя!

Комиссар мрачно кивнул.

– Взбодритесь! – воскликнул Крэйкшанк. – Вы скоро раскусите этот орешек. Но на этот раз он зашел слишком далеко. Что, она действительно знала, кто убийца?

– Вероятно, – сказал Ван Вейтерен. – Во всяком случае, он так думал.

Крэйкшанк кивнул.

– Вы уже опубликовали пресс-релиз? – спросил он и оглядел пустой зал. – Не вижу своих коллег…

Ван Вейтерен взглянул на часы:

– Через четверть часа. Хочу успеть доесть и спрятаться. Проклятый дождь!

– Угу, – проговорил Крэйкшанк, дожевывая круассан. – Представляю, какое там будет месиво.

– Где?

– На пляже и в лесу, разумеется. Когда все фотографы и частные детективы хлынут туда.

«Наверняка», – подумал Ван Вейтерен и снова вздохнул:

– Ну что ж, пора мне поехать в участок и запереться.

– Удачи, – ответил Крэйкшанк. – Увидимся на пресс-конференции. А я, пожалуй, посижу здесь в ожидании моих собратьев по перу.

– Ну вот, – проговорил полицмейстер и опустился на кожаный диван. – Честно говоря, газетчики мне больше по душе.

Ван Вейтерен кивнул.

– От этих говорящих роботов с телевидения у меня, черт побери, зуд по всему телу, – продолжал Баусен. – Ты, наверное, более привычен к таким типам?

Он сбросил ботинки и осторожно пошевелил пальцами на ногах, словно боялся, что они вдруг отвалятся.

– Не имею никакого желания к ним привыкать – сказал Ван Вейтерен. – Конечно, их тоже можно понять – у них свое видение ситуации. Но ты довольно ловко их осадил, как мне кажется.

– Спасибо, – проговорил Баусен. – Однако приговор в любом случае будет суров. Хиллер звонил?

Ван Вейтерен уселся за стол полицмейстера.

– Да, – ответил он. – Собирается откомандировать десять человек из Сельстадта и десять из Оствердингена… Плюс техническую лабораторию, которая переберет по травинке всю беговую дорожку.

Баусен заложил руки за голову и посмотрел в окно.

– Прекрасная идея в такую погоду, – усмехнувшись, проговорил он. – А что он сказал по поводу тебя? Хочет, чтобы ты все полностью взял на себя? Мне ведь осталось всего пять дней, черт побери! В пятницу я ухожу, чтобы ни случилось. Принял это решение сегодня ночью… чувствую себя, как тренер футбольной команды, которая за два года не выиграла ни одного матча.