Красный газ - Эдуард Тополь

– Ты много говоришь, Лабута, – укорил его Ани-Опой, ему явно не нравилось это направление разговора.

– У меня имя такой – много говорить, – ответил старик.

И спросил у Зигфрида:

– А твой имя что значит?

Зигфрид пожал плечами:

– Ничего… Имя просто…

– Ничего не может быть. Каждый имя что-то значит, однако.

– Например, Тэта, – оживился Ани-Опой, явно радуясь тому, что можно увести разговор в другую сторону. И показал на старика, у которого доктор требовал соболя за лекарство. – Тэта – у кого оленей много.

– Теперь не так много, – сказал Тэта. – Теперь люча тундру портил, ягель нет для олешков, много олешков умер, однако…

– Значит, неправильный твой имя стал, – сказал ему Ани-Опой и показал на старика по имени Лабута. – А у него имя правильный – Лабута. Много говорит, значит.

– А твое имя что значит? – спросил Зигфрид у Ани-Опоя, отправляя в рот очередной кусок вареной оленины и запивая его чаем.

– Мое имя значит «еще один», – сказал Ани-Опой. – Мой отец детей так называл: первый родился – Опой. Один, значит. Второй родился – Сиде. Два, значит. Третий родился – Нягар. Три, значит. Так семь детей родились. А больше мой отец не умел считать, однако. Потому, когда я родился, он сначала начал – Ани-Опой, Еще один, значит…

Ненцы снисходительно засмеялись, словно у каждого из них было высшее математическое образование. Зигфрид даже с некоторым удивлением смотрел на них – на их открытый детский смех…

– А где твоя жена? – спросил он Ани-Опоя.

– Моя баба на хальмер пошел, – сказал Ани-Опой, погрустнев мгновенно, и объяснил непонимающему Зигфриду: – Моя баба сына рожал. Русский доктор пять соболей взял, а все равно бабе живот резал, а потом на хальмер послал. И соболь мне не отдал, однако…

Все ненцы опечалились мгновенно, их лица были полны сочувствия Ани-Опою.

– Два года один живу, – продолжал Ани-Опой. – Восемь детей кормить – очень трудно, однако. Поэтому пять детей тут, один сын охотник в тундре, а два старший дочка в интернат отдал. Не хотел отдавать, там их русский мужик портить будет. Но восемь детей Ани-Опой не может кормить; тундра совсем плохой стал – зверь нет, рыба нет, птица тоже нет, однако…

Старики ненцы принялись шумно вздыхать.

– А как твоих старших дочек звать? – с внутренней опаской спросил Зигфрид.

– Тадане и Папане.

Зигфрид облегченно перевел дух. Нет, не так звали ту, двенадцатилетнюю. Он спросил:

– А зачем столько детей сделал?

– А что еще делать? – ответил Ани-Опой, хитро блеснув узкими глазами. – Телевизор нету, света тоже нету, однако.

И снова все ненцы расхохотались веселым, открытым, словно детским, смехом…

Неожиданно собаки с громким лаем выскочили из чума. Ани-Опой и другие ненцы поднялись и, на ходу натягивая малицы, вышли за ними. Зигфрид остался один на один с пятью детьми. Мелькуне, старшая дочка Ани-Опоя, возилась в углу: из кусочков меха и тряпиц ловко делала какую-то крохотную фигурку в малице и кисах.

– Что это? – спросил Зигфрид.

– Это кукла. Будет для младшей сестры игрушка, однако… – ответила Мелькуне, не поднимая глаз.

«Черт возьми, – подумал Зигфрид, – грязные, немытые, живущие с собаками и оленями, эти люди – тоже люди». Конечно, это не значит, что ради них нужно отменить строительство газопровода, потерять 225 миллионов, да и не в его власти отменять это строительство, но пожертвовать 150–200 тысяч на создание здесь какого-нибудь тундро-Диснейленда для этих детишек – это он непременно сделает. Тем паче, что все равно что-то нужно списать на налоги…

Неожиданно одна из торчащих из-под оленьих шкур детских головок спросила;

– Зигфрид, а ты у нас спать будешь?

Он пожал плечами;

– Наверно…

– С Мелькуне спать будешь?

– Почему с Мелькуне? Я один спать буду…

– Один – плохо спать. Холодно, однако. Ты с Мелькуне спи – тепло будет. Мелькуне в жены бери, она хороший жена будет. Хочешь Мелькуне в жены брать?

– А тебя как зовут? – улыбнулся Зигфрид.

– А меня ты еще не можешь в жены брать. Меня еще три года ждать надо, мне только восемь лет. Меня Окка зовут…

Зигфрида как кнутом стеганули: Окка! Окка ее звали! Оккой звали ту, двенадцатилетнюю, пять лет назад! Это имя снова бросило Зигфрида в воспоминания о той сладкой неделе, о горячей и дикой, развратной и невинной ненецкой Лолите…

Он встал, неумело натянул через голову малицу и вышел из чума. В стороне, шагах в десяти, возле нераспакованных нарт, на которых Ани-Опой и другие ненцы привезли из магазина-фактории мешки и ящики с консервами «Завтрак туриста», толпились ненцы, что-то обсуждали между собой. Но при приближении Зигфрида все смолкли. Зигфрид увидел шесть незнакомых ему фигур молодых ненцев. Они были с охотничьими ружьями, рядом громко и устало дышали олени их упряжек.

– Твоя зачем из чума выходил? – спросил у Зигфрида Ани-Опой. – Твоя лучше чум сидеть, чай пить.

– Я воздухом подышать вышел, – сказал Зигфрид.

Ненцы о чем-то заговорили между собой по-ненецки. Зигфриду показалось, что молодые парни недовольно выговаривали что-то старикам, Ани-Опой словно оправдывался. Потом парни запрягли в нагруженные продуктами нарты свежих ездовых оленей и с криками «Хо! Хох!» укатили в ночную тундру. Собаки провожали их до конца стойбища, а затем вернулись к старикам ненцам, которые молча стояли и смотрели вслед укатившим упряжкам.

– Кто это? – спросил Зигфрид у Ани-Опоя.

– Мой сын Санко, охотник, – сказал Ани-Опой, выпрягая из оставленных приезжими нарт усталых оленей. – Белка промышлять пошли. Далеко тундру пошли. Твоя иди чум, однако. Спать, однако. Уренгой утром поедем, саво?

Он выглядел смущенным и прятал глаза.

– Саво, – сказал ему Зигфрид.