Операция «Фауст» - Фридрих Незнанский

Пенсионер Варава подтвердил свои показания, что как будто бы Морозов стоял на автобусной остановке в семь часов с минутами, как раз возле дома, где этот Варава проживает, с девицей в яркой зеленой косынке и темных очках и брюках. Лица ее он не разглядел, но здоровенная вроде девка. У него в руках была газета, в которую была завернута бутылка, а у девицы — белая сумочка и два пакета.

Продавщица магазина сельпо, расположенного около автобусной остановки, подобострастно доложила, что молодой человек в синем в полосочку костюме купил у нее во вторник, восемнадцатого, бутылку кагора, колбасы и еще чего-то. Она это запомнила, потому что было уже семь часов вечера и спиртные напитки не отпускались, но он сказал, что к нему девушка из Москвы приехала, и просил продать хоть кагор.

Водитель автобуса по маршруту номер шесть припомнил, что пара — парень лет двадцати трех в темном пиджаке и девица в зеленой косынке и в темных очках — просила остановить автобус на остановке «по требованию» возле поселкового клуба. Это в десяти километрах от Рязани (и в двухстах метрах от того места, где был найден труп).

Работники клуба парня в синем пиджаке и девушку в зеленой косынке не приметили, зато видели двоих ребят в черных куртках возле машины «Москвич» красного цвета с московским номером, не то МОГ, не то МОЕ.

Близнецы видели «чужую тетю» в зеленой косынке и в темных очках в половине пятого недалеко от клуба. Она вышла из красного «Москвича» и с нею были два «дяденьки», в руках у них были мотоциклетные «куртки».

— Убрали все-таки суки парнишку, — сказал Грязнов после долгого молчания. — Значит, твой Халимов был не в курсе. Эти «афганские братья» знали, что Морозову известно о Дубове и… ФАУСте.

— Тогда почему они не убрали его сразу, Слава? Ведь сам Ивонин был одним из тех, кто подписал ему направление в училище. Следовательно, он его не подозревал…

— Да, Сашок, судьба наша копейка. Жил себе парень в таежной деревне, родители дали ему заграничное имя — он у них, мол, особенный будет, и вот тебе…

Грязнов продолжал невесело философствовать, а я сопоставлял факты.

В понедельник, семнадцатого июня, мы с Моисеевым открыли почтовый ящик Лагиных. До ночи мы сидели в его квартире, а утром Меркулов дал мне читать газеты, и перед тем как ехать в военную прокуратуру, я дал секретарше Меркулова Клавдии напечатать поручение Грязнову.

— Слава, ты можешь вспомнить, когда ты получил от меня задание найти Халилова, Смирнова и Морозова? Я имею в виду — точное время.

— Пакет пришел с нарочным сразу после обеда, часа в два с минутами. На плохую память пока не жалуюсь, гражданин начальник. Засургученный пакет с грифом «Совершенно секретно», все честь по чести.

Звонили Морозову около часу дня, еще до того, как Грязнову стали известны имена разыскиваемых.

— Только почему ты говоришь — «от меня»? Поручение в порядке статьи 127 УПК было подписано Гречанником.

Гречанником! Ну да, мы с Меркуловым спешили, и он сказал — пусть Клава перепечатает черновик и даст это поручение подписать Гречаннику… Гречанник ведет дело о взрыве в метро вместе с КГБ, они там химичат с доказательствами, агент ГРУ Сержик у них на подхвате, а спецназ подчинен ГРУ. Я был уверен — почти уверен — это Гречанник!

У Жозефа Гречанника было озабоченное лицо — он разговаривал по телефону. Я наблюдал игру его пухлых губ, надбровных дуг, совершенно не вникая в смысл его слов. По-моему, он пробовал достать какое-то лекарство. Во всяком случае, это звучало как лекарство. Наконец он положил трубку и начал мне объяснять, что появилось изумительное средство производства ГДР, но его абсолютно (в слове «абсолютно» среднее «О» было чересчур круглым) нельзя достать, а оно великолепно и для ночного и для дневного употребления, и запах бесподобный…

— О чем ты говоришь, Жозеф?!

— Как о чем?! О лосьоне (уже оба «о» круглые) для волос, конечно! Он укрепляет корни и приостанавливает облысение. И гораздо лучше бриллиантина и крема «Золотой петушок»…

Я не мог этого отрицать, и в то же время мне трудно было согласиться, поскольку я обходился без всяких этих необходимых предметов всю свою сознательную жизнь.

Гречанник так утомил меня своим лосьоном, что я взял быка за рога:

— Слушай, Жозеф, в прошлый вторник ты по просьбе Меркулова подписал одну бумажку, адресованную в МУР. Тебе ее дала Клава, секретарь Меркулова…

Лицо Гречанника вдруг вытянулось, и он зашипел:

— Как ты мне надоел, Турецкий. Что тебе от меня надо? Сами написали, сами и подписывайте. Вечно ты меня в какие-то авантюры втаскиваешь, а потом ваши ошибки расхлебывай…

— Эй, Жозеф! Ты что несешь? Какие ошибки?! Да он не читал этой бумажки! Ей — Богу, не читал!

— А что ты ко мне пристал?

— Да успокойся ты… золотой петушок! Я направился к двери.

— Дурак! — донеслось мне вслед.

Я уже было закрыл дверь, но потом снова сунул голову в его кабинет и сказал угрожающе:

— Я бы так решительно этого не утверждал на твоем месте.

«Проверить все-таки не мешает», — подумал я и двинул к Меркулову.

Секретарь Меркулова Клава сидела за своим столом и подводила глаза ярко-голубой тушью. Покончив с ресницами, она достала из сумки другую коробочку и стала накладывать на веки серебряную пыль. Потом она отставила зеркало на край стола и увидела меня.

— Ой, Александр Борисович…

— Очень красиво. Вам очень идет. Почему вы всегда так не делаете?

— Сегодня Константина Дмитриевича не будет. Мне кажется, ему не нравится, когда я крашусь. У него настроение портится, и он начинает меня шпынять по пустякам.

— Вы знаете, Клава, я не крашу глаза, но меня он тоже шпыняет довольно часто. Так что я думаю, это совпадение… Кстати, вы бы не могли припомнить одну вещь… Только это должно остаться между нами…

Я постарался придать своему лицу таинственное выражение. Мне кажется, что это должно действовать на секретарей начальников.

— …На прошлой неделе во вторник я попросил вас отпечатать и дать на подпись Жозефу Алексеевичу маленькое послание в МУР. Постарайтесь вспомнить, когда Гречанник его подписал, точно по часам. Можете?

— Я что-нибудь не так сделала?

— Клавочка, вы совершенство. Мне надо знать только время.

— Значит, так… Вы с Константином Дмитриевичем уехали, а я пошла к Жозефу Алексеевичу. А он ушел обедать… Потом он пришел и… Я все никак не могла его допроситься… Ой, Александр Борисович, я вам сейчас точно скажу… Вот смотрите: 13 часов 50 минут — курьер взял почту для Петровки, 38, и я как раз Жозефа Алексеевича поймала, а он даже и не читал…

Мне стало немножко легче дышать, несмотря на жару. И хотя я терпеть не мог Гречанника, я был рад, что хотя бы на этот раз мои подозрения не оправдались. Но мне не верилось и в совпадение: как же все-таки получилось, что Альберту Морозову звонила какая-то женщина (явно назвавшаяся Ким Лапшой) сразу же после того, как я отдал Клавдии напечатать мое поручение? Надо бы еще раз спросить ее, читал ли эту бумажку кто-нибудь, кроме нее. Но я уже сидел в вагоне метро, когда это пришло мне в голову, двигаясь по направлению к Петровке, где майор Валентин Погорелов второй день возился с Игорем Бирюковым, водителем красного «Москвича», возможно, соучастником убийства Ким и сержанта Морозова.