Приз для принцев - Рекс Стаут

Прошло не менее десяти минут. Науманн сидел в такси, глядя на ворота с возрастающим нетерпением. Наконец они снова открылись, и появился Стеттон с небольшим песиком на руках. Очевидно, той породы, которая широко известна под названием "дворняжка".

- Хорошо! - вскричал Науманн, когда Стеттон подошел к такси и передал ему собаку. - Были какие-нибудь неприятности?

- Ни малейших, - ответил Стеттон, махнув рукой и устраиваясь в такси. - Их там штук пятьдесят, если не больше. Ты бы только видел. За пять франков мне позволили выбрать любого.

- Подойдет. Вперед, водитель. Назад, туда, откуда приехали... Уолдерин-Плейс, 5.

На обратном пути Стеттон, исполнивший порученную ему миссию, начал высказывать свое мнение. Нелепая... грандиозная шутка... потрясающий фарс... Хорошо бы рассказать всему Маризи то, что он знает.

Должно быть, город - слишком жаркое место для месье Фредерика Науманна, если он превращается здесь в осла. Все это смеха достойно.

Науманн не отвечал ни слова. Он сидел, словно погруженный в медитацию. Настолько глубоко, насколько позволяли обстоятельства, поскольку держал на коленях пса. Пес решительно не одобрял поездку в такси и оказался достаточно сильным, чтобы отчаянно бороться за свободу. Науманн крепко держал его, не обращая внимания на реплики Стеттона насчет нелепости затеянного.

Прибыв на Уолдерин-Плейс, 5, они отпустили такси и вместе поднялись в квартиру Науманна, затащив туда и пса. Как только они опустили его на пол, животное начало бегать и неистово лаять.

Стеттон продолжал взывать к небесам, по воле которых его друг Науманн совсем, кажется, спятил, и иронически сочувствовать псу, которого ожидает несчастье.

Науманн открыл гардероб, взял коробку и вынул одну тартинку.

- Ко мне, собачка! - позвал он и начал гоняться за псом по всей комнате. - Собачка, ко мне! Хорошая собачка!

Стеттон разразился смехом.

Пес остановился, осторожно подошел и понюхал тартинку. Потом попятился, тряхнул головой, как будто серьезно сомневаясь.

- Понимающий щенок! - вопил, ликуя, Стеттон. - Он такой же сумасшедший, как ты, Науманн... Эти тартинки - самая большая дрянь в Маризи, я знаю - я съел их сотни.

Пес подошел снова, более добросовестно обнюхал тартинку и вдруг проглотил ее. Потом он, умильно глядя на Науманна, замахал хвостом, что на собачьем языке обычно означает "хочу еще".

Науманн очень серьезно наблюдал за ним, будто ожидая, что того вот-вот хватит удар.

- Леди и джентльмены, - громоподобно воззвал Стеттон, - сейчас мы вам представим последний акт душещипательной драмы "Современный Борджиа-отравитель".

Посмотрите на него, леди и джентльмены! Посмотрите внимательнее! Возможно, он самый жестокий человек из ныне живущих. Он ест их живьем. При нынешнем уровне его активности можно предположить, что за год и два месяца он уничтожит все население Маризи. Обратите внимание на злобу в его глазах! На жажду крови...

- Ради бога, остановись! - вскричал Науманн. - Может быть, через несколько минут ты прекратишь веселиться. У меня есть причина так думать, Стеттон, и весомая причина. Взгляни на пса.

- Кажется, с ним все в порядке, - усмехнулся Стеттон. - И в самом деле, он добрый, разумный пес. Почему ты не дашь ему еще одну тартинку, не видишь, что ли, как он просит?

- А что, это хорошая идея, - сказал Науманн, приняв предложение всерьез.

Он подошел к гардеробу и вынул еще одну тартинку, которую пес проглотил с явным удовольствием. Стеттон продолжал ораторствовать:

- Леди и джентльмены, итак, сейчас мы вам представим последний акт душещипательной драмы! "Современный Борджиа"! Взгляните на него...

Так он развлекался минут пять, чем дальше, тем больше входя в раж. Потом вдруг сник, энтузиазм его угас, и он замолчал.

С собакой, несомненно, что-то происходило.

Животное больше не махало хвостом. Пес смотрел на Науманна жалкими глазами, губы его дрожали.

Вдруг он повернулся и, жалобно скуля, направился к двери, потом изменил курс и протащился в спальню.

Молодые люди, последовавшие за ним, услышали, как из-под кровати донесся слабый жалобный скулеж.

- Какого черта это значит? - спросил Стеттон, сразу став серьезным.

Науманн ничего не ответил.

Несколько минут они стояли молча; пес продолжал скулить все громче и громче. Науманн наклонился, залез под кровать, схватил пса за заднюю ногу и вытащил.

И непроизвольно отпрянул при виде страдания в глазах агонизирующего животного.

С морды пса стекала пена, голова моталась из стороны в сторону; скулеж становился все тише и тише, пока наконец не перешел в душераздирающий стон. Все маленькое тело дрожало и вздрагивало.

- Это ужасно, - сказал побледневший Науманн. - Жестоко было так делать. Это ужасно!

Стон стал совсем слабым, и голова едва двигалась.

Выражение собачьих глаз, когда они остановились на двух молодых людях, заставило их содрогнуться. Науманну показалось, что они и в самом деле обвиняли его. Он отвел взгляд.

Скоро все было кончено: лапы животного дернулись, стон прекратился, тело застыло. Науманн огляделся вокруг и услышал слова, вполголоса произнесенные Стеттоном:

- Он умер!

- Бедный парень! - промолвил Науманн с глубоким вздохом. И добавил: Но бог знает, как я рад, что это не я!

- И теперь возникает вопрос, - подхватил Стеттон, но шутливый тон не мог скрыть дрожь в голосе, - кто Делал тартинки?