Приз для принцев - Рекс Стаут

Ясно, что единственно разумное состояло в том, чтобы забыть обо всей этой истории. Это будет совсем не сложно сделать. Разве он раньше не влюблялся? Да дюжину раз! Но какой-то внутренний голос шептал ему, что Виви - дело другое. Ха! Почему другое?!

Надо думать, он, Фредерик Науманн, - не единственный человек на свете, ставший жертвой невинного личика и младенческих глаз. Глупец! Конечно, нужно забыть все это! И начать немедленно, с этой минуты.

Раздался стук в дверь. Науманн испуганно подпрыгнул в кресле, потом пригласил войти.

Дверь открылась, показалась фигура старого Шанти, консьержа. Он вошел, закрыл за собой дверь и неловко поклонился. В руках он держал пакет размером с коробку сигар, завернутый в упаковочную бумагу.

Нетерпение Науманна прорвалось в его голосе, когда он спросил:

- Что это?

- Посылка, месье. Оставлена посыльным. Вас не было.

Он сказал, что это должно быть передано вам лично, а вы знаете, я всегда...

Науманн прервал его:

- Хорошо. Положите на стол и идите. Я занят.

Когда консьерж вышел с выражением удивления на глупом лице, - потому что никогда прежде он не покидал комнату Науманна, не услышав хотя бы нескольких приветливых слов и не получив значительных чаевых, - Науманн опять откинулся в кресле, чтобы начать забывать. Он тешил себя надеждой, что это будет нетрудно.

"Какого черта я сижу как на иголках? - подумал он. - Через неделю я даже не вспомню ее имени".

Потом, спохватившись, что уже далеко за полдень и в миссии его ожидает огромный объем работы, он поднялся, чтобы сменить одежду, которая запачкалась, пока он бродил за городом. Он повязал галстук и подошел к шкафу, чтобы взять пальто и жилет. В этот момент его взгляд упал на пакет, оставленный консьержем на столе.

- Однако что бы это могло быть? - пробормотал он, отыскивая нож, чтобы разрезать бечевку.

Под бумагой оказалась серая картонная коробка. Он снял крышку и с удивлением обнаружил небольшой розоватый конверт, положенный поверх какой-то выпечки.

На конверте мелким округлым почерком было написано: "Месье Фредерику Науманну".

Он вскрыл конверт и вынул небольшой листок почтовой бумаги, на котором было написано следующее:

"Дорогой месье Науманн!

Если прошлым вечером я обидела Вас, прошу простить меня, но что могла я сделать? Возможно, Вы скажете, что я действовала из глупой гордыни, и это будет правда.

Не думайте, что я недооцениваю Вашу дружбу или что она мне не дорога. Но Вы не должны больше приходить в дом мадемуазель Солини, умоляю Вас - это делает меня несчастной.

А в коробке - мое предложение мира, месье. Вот видите, я не забыла счастливый час, который Вы мне однажды подарили. И всегда буду Вашим другом.

Виви Жанвур".

Науманн перечитал записку три раза и много-много раз с чувством прижимал ее к губам. Как это похоже на Виви! Его Виви! Потому что она должна быть его - он клянется. Он забыл все свои обеты забыть ее.

И хотя было бы слишком самонадеянно думать, что она любит его, ей, очевидно, была важна и дорога его дружба. Да, она просила его не приходить, не навещать ее, но ведь это вполне естественно, учитывая враждебные отношения между ним и мадемуазель Солини.

Он открыл коробку с ее "мирным предложением". Это была полудюжина абрикосовых тартинок, точь-в-точь таких же, как те, что они ели, когда он был у них на чае, и про которые она сказала, что сделала их сама.

Это, сказал он себе с улыбкой, даже больше похоже на Виви, чем записка. Он видел мысленно ее белые маленькие ручки в муке, слегка наморщенный от усердия лоб.

Тартинки, с их тонкой коричневой корочкой и красновато-янтарной ягодой, лежали двумя аккуратными рядами. Науманн ничего не ел с той поры, как ранним утром торопливо позавтракал в дешевой забегаловке.

Двумя пальцами он взял одну из тартинок, чувствуя себя так, словно исполнял какой-то обряд любви.

Он уже поднес тартинку ко рту, когда раздался громкий стук в дверь. Обряд любви был прерван на взлете.

Науманн повернулся, крикнул "Войдите!" и поспешно положил тартинку обратно в коробку.

Это был Ричард Стеттон, который заскочил, как он с первых же слов заявил, просто так, поразвлечься. Увидев, что Науманн без пиджака, Стеттон заинтересовался, не слишком ли тяжело трудолюбивому молодому дипломату до середины дня оставаться в постели.

- Мой дорогой друг, - ответил Науманн, провожая гостя к креслу, - мне доставляет удовольствие сообщить тебе, что я поднялся сегодня ровно в шесть утра. Так что прости великодушно.

Стеттон взял сигарету из коробки на столе и удобно расположился в мягком кресле.

- Простить? - насмешливо спросил он. - Никогда.

Во-первых, я этому не верю. Во-вторых, если ты действительно встал в шесть часов утра, то это лишь доказывает, что ты - сумасшедший. Что бы, черт возьми, это значило?

- Ничего. Я вышел прогуляться.

- Прогуляться? - недоверчиво протянул Стеттон.

- Конечно. Это же самое лучшее время дня.

- Да - для сна. Однако я нахожу этот предмет разговора утомительным. А что насчет нашего друга Дюшесне? Он все еще стремится причинить тебе неприятности?

- Нет, с тех пор как имел маленький разговор с принцем, - ответил Науманн, пожимая плечами. Он стоял перед зеркалом, застегивая жилет. - Об этом можешь не беспокоиться, все улажено.

- Похороны Шаво завтра утром.

- Да? Ты собираешься?

- Еще не решил. Не пойму, должен я идти или нет.

Стеттон встал с кресла, подошел к столу и, выбросив окурок в пепельницу, достал из коробки следующую сигарету.

- Эй! - вдруг воскликнул он. - Что это? Устраиваешь холостяцкий чай?

Науманн повернулся и увидел, что друг с любопытством взирает на коробку с абрикосовыми тартинками.

- А... это, - ответил он несколько сконфуженно, - ну... это что-то вроде подарка.

- И сотворен он, как я предполагаю, специально для твоего потребления чьими-то прекрасными ручками, не так ли? Кто эта леди?

- Мадемуазель Жанвур, - ответил Науманн. - Но, знаешь ли, это совсем не твое дело.

- Какого лешего? - Стеттон смотрел на него с удивлением. - Виви, а? Предположим, я возьму вот эту.

- Предположим, не возьмешь, - возразил Науманн и выхватил коробку.

Стеттон пожал плечами и вернулся в свое мягкое кресло:

- Ладно, ешь сам свои тартинки, я потребляю их сотнями, и после короткой паузы продолжил с ухмылкой: - Клянусь Юпитером, я знаю, в чем дело.

Знаю, почему ты так осторожничаешь с ними. Ты осел, Науманн.