Лето любви и смерти - Александр Аде

Четыре дня Королек наслаждался деревенской идиллией. На пятый день виртуозно раскрашенный осенью простор начал его утомлять. На шестой, как магнитом, потянуло в город. Это желание становилось все невыносимее.

Спасает его звонок, электропилой взрезавший утренний сон. Продирая глаза, Королек нашаривает лежащий на сложенных джинсах мобильник.

– Ну как, человече, отметил веселый капут Воланда? – гудит Акулыч.

– Само собой.

– Сколько выдул?

– Штук пять.

– Мало. Ну да хрен с тобой, птаха певчая, прощаю. Тем более что нынче тебе предоставляется возможность исправить свой архигнусный проступок и оприходовать в тройном размере.

– Погоди… Неужто?..

– Вот именно. Пымали киллера, а уж он раскололся и сдал саму. Взяли тепленькую. Вместе с помощничком. Только боюсь, не сядет она, сердешная.

– А что так?

– Крыша протекает. Такое баба несет… Ей, вишь ли, во сне императрица на черепушку корону надела. С брюликами. Дескать, носи, будущая царица всея Руси. Вроде как она без пяти минут президент державы, а потом и всего нашего земного шарика. В общем, Наполеон в юбке и колготках. Так что по моему разумению светит ей дурдом. Вертайся, милок. Небось соскучился по ментовскому ремеслу.

Королек отключает мобильник. Сердце его раскачивают радость и едкое сожаление. Все-таки Плакальщица ушла от него – скрылась туда, где нет ни закона, ни тюрьмы, только распаляющие воображение феерические картины невиданного могущества и славы.

– Кто звонил? – тревожно спрашивает проснувшаяся Анна.

– Акулыч… Спи.

Анна покорно смыкает веки. Королек осторожно прикасается губами к ее губам, одевается, выходит в сени, потом, звякнув щеколдой, на улицу.

Утро. Тишина. Где-то тявкает собака. Вдалеке тарахтит мотор. «Как это просто и естественно, – думает Королек, – честная достойная жизнь на природе, зачем человек рвется в громадные города, в скопище тел и желаний, суету и порок? Вот и Плакальщица кинулась в город в погоне за призрачной мечтой. Впрочем, – усмехнувшись, возражает он себе, – не мне об этом рассуждать, я сам – цветок на асфальте и ни за какие коврижки не променяю бензиновый смог на сельский кислород».

Он полной грудью вдыхает вкуснейший, настоянный на осенней листве воздух и, скрипнув дверью, возвращается в избу.

– … По-моему, самые чудовищные злодеи – те, кто убивает по расчету, руководствуясь холодным разумом. Целесообразностью. Возьми, к примеру, Клавдия. Он прикончил брата-короля только потому, что сам хотел править страной. А когда понял, что племяш догадывается о его преступлении, решил убрать с дороги и его. Ни к брату, ни к принцу Гамлету у него и ненависти-то не было.

Плакальщица – из той же породы. Старики наверняка не вызывали у нее негативных эмоций. Но у них были квартиры, то есть бабло, так необходимое для ее карьеры, и она спокойнехонько пошла по трупам…

Королек и Анна стоят на крыльце. Выглянув из-за леса, брызжет светом утреннее солнце. Мимо, отчаянно тарахтя, переваливаясь и пыля, проезжает синий трактор, ведомый пьяницей и философом Кешей.

– Все, шабаш. Отдохнули, пора и честь знать. Ох, до чего ж я соскучился по цивилизации! Так хочется снова увидеть любимую женщину в туфельках на каблучках!

– В кроссовках я тебя не вдохновляю?

– Ты окрыляешь меня в любом виде. Даже в голом, – коротко хохотнув, Королек прижимает Анну к себе. – А ведь, помнится, ты предсказывала, что Плакальщица совершит еще немало ужасных злодеяний. Ошибочка вышла, госпожа прорицательница.

– И все-таки мне тревожно. Сама не могу понять, отчего. Давай отложим отъезд.

– Но Плакальщицу повязали, а заодно ее помощника и киллера. Кто нам сейчас страшен?

– Не знаю. Но моя душа неспокойна.

– Доверяю твоей интуиции, хотя ума не приложу, как потом отбрешусь у начальства. Но завтра отбываем непременно. Дальше отлынивать от работы не имею права. Так что потихоньку собирайся домой, радость моя…

* * *

Сначала под колесами «жигуля», покачивая и то и дело встряхивая трех сидящих в машине людей, проносится проселочная дорога, вся в колдобинах и колеях; потом – ровный асфальт автострады; и вот уже маячат на горизонте коробчатые городские окраины, угрюмые и унылые.

Машина въезжает в город.

– Твоя тревога прошла? – интересуется у Анны Королек.

– Только усиливается.

Королек ловит в зеркальце лица подруги и сынишки, подрагивающие в полутьме кабины, и с горечью думает о том, что и сейчас Анна не проявляет к малышу теплых чувств. Могла бы обнять хоть напоследок.

Город обступает машину, и неясно, то ли она несется вглубь него, то ли он втягивает ее в себя, проглатывая, как пылинку.

– Илюшка, хочешь у нас переночевать? – глядя в зеркальце, предлагает Королек. – Завтра отвезу тебя с садик.

– Хочу, – звонко отвечает Илюша. Возможно, ему не терпится домой, к маме, но если папа Королек сказал, он не перечит.

После избы родная блочная высотка кажется Анне и Корольку милой и уютной. Даже заплеванный подъезд с покореженными почтовыми ящиками, даже оскверненный лифт вызывают умиление. Они дома.

Оказавшись в незнакомой квартире, Илюша сначала стесняется, робеет, а затем принимается обживать ее с таким гиканьем и грохотом, что Королек только крякает. Анна стискивает зубы, но не рискует обуздать буяна, чтобы не огорчить Королька.