Лето любви и смерти - Александр Аде

Ненавижу свое лицо. Господи, неужели мне суждено «носить» его еще тридцать, сорок, а то и – страшно представить! – пятьдесят лет? Нет, только не это!

Этот вопль рождается в глубине моей души всякий раз, когда вижу себя в любой отполированной поверхности. Сегодня – в старинном зеркале начала XX века (стиль модерн – тяжелая рама с растительным узором, изысканным и текучим).

За окнами антикварного салона, в котором я, выпускница искусствоведческого факультета университета, тружусь консультантом (то бишь попросту продавцом) властвует тягостный тусклый свет. Небо обложено предвещающими грозу сизыми тучами. Миновала уже неделя июня, а истинного истомно-знойного лета нет и в помине. Каждый день как под копирку: с утра попеременно солнце и тень, после полудня сумрак и дождь, вечер светлый и печальный. Лето, ау-у-у!

На усталых ногах неспешно прогуливаюсь среди безделушек прошлого. В свое время жеманные буколические пастушки, табакерки с портретами надутых монархов, графины, рюмашки и прочие очаровательные безделушки были самыми обыденными вещами. А теперь мы глядим на них с умилением. Уверена, лет через сто наши потомки будут точно так же растроганно млеть от повседневных вещиц нынешнего 2005 года. Всем нам отчего-то кажется, что прежняя жизнь была милой, чистой и немножко игрушечной.

В пустынном торговом зале медленно, неуклонно темнеет. Языческим идолом восседает охранник Петя, племянник директорши, круглый, как валун, добродушный и ленивый, мучимый одним желанием – поспать. Обычно заглядывают в магазинчик либо праздношатающиеся любители прекрасного (эти не покупают ничего, только любуются), либо жены «новых русских», самоуверенные, хамоватые, относящиеся к продавцам как к прислуге.

Около четырех с первым, робким еще рокотом грома в салоне возникает Нинка, постоянная покупательница, наглядный пример выползания на брюхе из грязи в князи.

Ее родители жительствуют в глухой сибирской деревушке, там же два брата и сестра. Только Нинку шалым ветром занесло в наш городок, где она, перебиваясь с хлеба на квас, окончила институт. Вышла замуж за однокурсника, тоже деревенского. После вуза оба распределились на один завод. Нинка завязла в конструкторском отделе, зато муженек, бригадиривший в цехе, быстро двинулся в гору. Рано или поздно ему светило директорское кресло, да нагрянули смутные времена. Завод повалился. Но Нинку и Владика, молодых и настырных, нелегко было сбить с ног. Начали челночить. Мотались в Китай и обратно, таща неподъемные сумки со шмотками, откупались от бандитов и таможенников, орали, толкались, если нужно – дрались. Поразмыслив, решили переключиться на съестное – выгоднее. Начали с комка, железной будки со слепым окошком, а закончили сетью продуктовых магазинов. Затем на семейном совете постановили: супруг продолжит дело, укрепляя и расширяя бизнес, Нинке же следует хранить тепло домашнего очага.

Все эти сведения я, естественно, почерпнула из Нинкиной трепотни. Нинка почти не заносчива и частенько откровенничает со мной как с подружкой.

Появившись в салоне, она тут же цокает ко мне, уверенно переставляя крепкие ножки. Маленького ростика, в меру упитанная, с задорным личиком, напоминающим мордочку болонки, Нинка – олицетворение несокрушимости и напора. На ней желтая ветровка, беленькая футболочка, расклешенные штаны пастельного зеленого цвета и белые туфельки. Нинка приобретает тряпки только в дорогих бутиках. С чувством прекрасного у нее не густо, и по магазинам она таскается с подружкой-шмоточницей Дианой, чей вкус безупречен. В знак благодарности, с год проносив вещь, Нинка за бесценок продает ее Диане.

– У меня проблемы, – с ходу начинает Нинка. – Мой-то, кажется, кобелем заделался, изменяет, гад.

– С чего ты решила?

– Ой, Натка, это ведь сразу видать. То глазки прячет, как виноватый, то рычит. И в постели не тот. Сбои стал давать.

– Что ж ты хочешь, Нинка, возраст, как ни крути.

– Какой возраст! Сорок два мужику. В самом соку. Да я уж и к гадалке сходила, и к экстрасенше. В один голос твердят: любовницу завел. Вот подлюка! Двадцать лет на него пахала, как конь, а он так отплатил!

– Не бери в голову. Перебесится и вернется в лоно семьи. Куда ему деваться?

– Так ведь обидно, Натка. Без меня он бы вениками на рынке торговал. Он же тютя. Я все пробивала. Конечно, теперь он крутой бизнесмен, а я кто? Домашняя курица!

Сетования Нинки сопровождаются вспышками молний и тяжким уханьем грома. Такой аккомпанемент скорее пристал античной трагедии, а не бабьей трескотне про мужа-изменщика.

– Ты уже высказала ему свое фу?

– Вот еще! Я, конечно, взрывная, если заведусь – лучше на моей дороге не становись, смету, как ураган. Но я не дура, я сначала должна убедиться, а потом уже меры принимать.

– Следить за ним будешь?

– Ага, этого еще не хватало. Для таких дел сыскные агентства имеются. Когда деньги есть, все просто. Вот только противно, что чужие мужики будут наше грязное белье перетряхивать.

– Послушай, Нинка. Сын моей знакомой служит в милиции, но недавно еще был частным сыщиком, шпионил за неверными муженьками и женами. Что тебе и требуется. Если хочешь, сегодня же с ней переговорю.

– Ох, нагляделась я на ментов… Ну ладно, согласна. Ты славная, Натка, – в круглых серо-голубых глазенках появляется редкая для Нинки теплота. – Что бы я без тебя делала?

– То же самое, что без меня. Можешь не сомневаться.

Как будто подтверждая мои слова, по стеклам дробно барабанят капли начинающегося дождя.

К вечеру небо над городом обретает необыкновенную прелесть: акварельные дымчато-опаловые тучи, сквозь которые нежно просвечивает синева. Под этим небом плавно перемещаюсь из антикварного безмолвия салона в стерильную тишину городской библиотеки.

Имя у библиотекарши редкое – Васса. Ей под шестьдесят. В отличие от героини Горького, в ней ни грамма железа: невысокая, в мешковатой одежде серых и коричневых тонов, она напоминает больную мышку. На дрябловатом унылом лице небольшие темные глазки. Волосы выкрашены в цвет воронова крыла, на подбородке редкие седые волоски. В молодости от Вассы ушел муж. Видимо, это событие сильно ее подкосило – она до сих пор не замужем и, похоже, поставила на себе крест.

Народу в царстве подержанных книг не густо, только бабулька шустро снует между стеллажами да две девчонки, шушукаясь, роются среди пестрых обложек дамского детектива.

Поболтав с библиотекаршей о пустяках, завожу разговор о ее сыне. На Вассу тотчас нападает тоска-кручина:

– Парень видный, красивый, далеко не дурак, а в личной жизни не везет, хоть плачь. Только школу закончил, сразу женился – и на ком? На белоручке и гордячке. Слава Богу, вскоре развелся. Я уж было обрадовалась: ну, думаю, обжегся, теперь умнее будет. Куда там! Лет десять холостяковал, выбирал – и нашел. Глазастую пигалицу. Я лично была против, но если женился – живи, тем более что она ему сынишку родила. Так нет, бросил – ради кого? – ради старухи. На одиннадцать лет его старше. Я сразу сказала: порог моего дома она не переступит. Одна надежда: до сих пор не расписаны. В гражданском браке живут. Причем, что крайне интересно, она сама регистрироваться не хочет. Вот дрянь! Сын ради нее семью бросил, хотя с детства переживал, что растет без отца, все жене оставил, квартиру, мебель, холодильник, телевизор. А она, тварь, еще кочевряжится…