Тайна совещательной комнаты - Леонид Никитинский

— Если он сегодня опять приведет эту шалаву и они снова будут пить портвейн, я убью их обоих, — говорила она Хинди. — Пусть меня заменят запасным.

Подошел лифт, они сели в него все вместе.

— А туда они не направляли запрос? — уточнил Зябликов в лифте.

— Так вот же, я об этом и хотел спросить через судью, — сказал Драгунский, — Он бы уже прочел мою записку, если бы эта лиса не грохнулась в обморок.

— Да никто так в обморок не падает, — сказала Актриса, — Я сама в него падала на сцене и в кино двести три раза. Это не так делается, и в себя приходят тоже не так.

— В себя не так, — согласилась Хинди, — это я тоже видела.

Лифт остановился на первом этаже, двери поехали в стороны.

— И все-таки вы должны еще раз позвонить в милицию, — сказала «Гурченко» Старшине. — Или, еще лучше, зайдите сами к начальнику, вас там послушают. Знаете, суд — судом, а мою жизнь спасать тоже надо…

Драгунский увидел Елену Львовну Кац, которая, на его счастье, задержалась, встретившись в холле с коллегой, и рванулся в ту сторону.

— Ваша машина возле суда? — тихо спросил он у Ри.

— Да… — сказала она. — А что?

— Пошли к машине, там объясню, — скомандовал Океанолог.

Журналист быстро пошел за ними, оглядываясь на ходу на Старшину. Зябликов хотел было тоже их догнать, но из-за хромоты не мог идти быстро, к тому же его продолжала дергать за рукав «Гурченко». В это время из-за колонны выглянул Тульский и показал ему знаком, что надо поговорить. Действительно, поговорить было надо, тем более что вся процессия во главе с Океанологом все равно уже скрылась из виду.

— Ну хорошо, хорошо, я позвоню! — пообещал Зябликов, чтобы отвязаться от «Гурченко». — Идите скорее к своему бывшему мужу, а то он квартиру подожжет, а со мной вы не скоро дойдете.

Она послушно побежала вперед, а Тульский вышел из-за колонны и процедил поравнявшемуся с ним Майору:

— Что там еще за шухер у вас, черт знает что! Здесь не поговорим, в мою машину тебе нельзя, значит, через полчаса, где обычно.

Зябликов кивнул и пошел, скрипя ногой, к выходу.

Понедельник, 3 июля, 14.00

Виктор Викторович, надев пиджак, с обреченным выражением на лице вошел в приемную председателя суда. Секретарша, посмотрев на него, как на докучливого посетителя, кивком указала на кожаный диван. Ему пришлось подождать, пока из кабинета вышел другой судья, тогда секретарша кивнула, и Виктор Викторович вошел в большой кабинет, в дальнем конце которого сидела казавшаяся маленькой в высоком кресле женщина с бесцветными глазами и хорошо продуманной прической. Она встала и протянула ему руку через стол:

— Как вы себя чувствуете, Виктор Викторович? Садитесь.

— Да как вам сказать, — помялся он, присаживаясь за стол для посетителей. — Если честно, опять язва чуток потягивает. Дело оказалось немножко нервное.

— А может, вам полечиться лечь, Виктор Викторович? — спросила председательша.

— То есть… Да как же? Присяжные у меня, дело в середине. Я им месяц обещал.

— Ну и что, у вас же язва, вы же не виноваты, — Марья Петровна устремила на него свои невозможно светлые глаза, которые были теперь как рентген желудка.

— Да уж я потерплю, — сказал он. — Дослушаю, тогда, может, лягу. Или сама успокоится. Нельзя, разбегутся они, тем более лето, отпуска…

— А и разбегутся — ничего страшного. Полежите в хорошей больнице, наберете новых присяжных и послушаете сначала. А то эти какие-то… Не самая удачная коллегия.

— Да нет, нормальная, — сказал Виктор Викторович, — Люди немножко культурнее, чем в Саратове, более недоверчивые, а в общем, люди как люди.

— Ну да, но они не юристы. Я ничего плохого про них не хочу сказать, я только за ваше здоровье беспокоюсь. Так что, может, вам лучше все-таки в больницу? Сейчас вызовем «скорую», да и положим вас в хорошую больницу, я договорюсь. А?

— Нет, погодите-ка, — сказал Виктор Викторович, задетый столь откровенным предложением за живое, — Язва все-таки моя родная, честно заработанная, да и дело пока что тоже за мной. А вот кто вам-то все докладывает, Марья Петровна?

Она встала, обошла стол и села рядом с ним, на мгновение как будто даже чуть обняла его покровительственно рукой за плечи, такая хрупкая рядом с грузным и усатым судьей из Саратова.

— Виктор Викторович, ну что же вы не понимаете? Вы все там какую-то истину желаете установить, а кто вам квартиру будет выбивать? Жить-то вы будете где? Внука куда селить? А в Саратове вашу квартиру, наверное, уже кому-нибудь отдали. А мантию где вам пошьют? Работать вы будете в каких условиях и на чем? Вы думаете, мне легче, чем вам? Думаете, я что-то со всего этого имею? Вы хотите быть независимым? О, я понимаю! Вы хотите независимости именно от меня? Но вам придется тогда зависеть от сантехника, который напьется пьяным и не придет починить вам в общежитии унитаз. Да вы и сейчас, в вашем судейском кресле под государственным гербом Российской Федерации, зависите от сантехника, он же как раз у вас на скамейке присяжных сидит, скажете, нет?

Виктор Викторович слушал молча и глядел не на нее, тем более что сидел боком, а в угол, где рядом с безобразной позлащенной статуей Фемиды висела почему-то весьма легкомысленная, хотя мастерски выписанная, подаренная, скорее всего, картина с изображением каких-то коровок или бычков, скачущих по цветущему лугу. Он думал о том, что положение Марьи Петровны тоже, в общем, сложное. Она продолжала:

— Мы же должны быть все же государственными людьми, Виктор Викторович.

— Присяжный Драгунский — он вообще-то океанолог — сегодня записку прислал, — сказал судья. — О том, что Британские Вирджинские острова давно уже не часть Великобритании, а запрос, который подшит в дело, они зачем-то послали именно туда. Ну ладно, допустим, прокурор кончала юридический, хотя не знаю, как уж она там его кончала, но, в общем, ей простительно не заметить. Но ведь следствие, как вы мне тут не раз напоминали, вел комитет. У них же там внешняя разведка и черт в ступе. Они же эти офшоры должны знать как свои пять пальцев.

— Вы записку еще не огласили? — спросила Марья Петровна, глядя на него абсолютно прозрачными глазами и, видимо, и так уже все зная.

— Нет, не огласил, — сказал судья, — Адвокатесса с их стороны даже в обморок упала специально, чтобы не оглашать. Вот еще, чушь какая. Вообще, бред, а не судебное заседание. Завтра все равно придется огласить, падай не падай…

— А где эта записка? — задумчиво спросила председательша.

— Где-то в кабинете или в мантии, в кармане, — пожал плечами судья. — Я так опешил, что даже не помню, куда ее сунул.

— Может, не стоит торопиться? — спросила Марья Петровна.

— Но как же? Ну, есть же процесс…

— Давайте-ка так. Ложитесь-ка со следующего понедельника в больницу, — Она без особого успеха попыталась придать своим пустым глазам ласковое выражение, а про себя, видимо, уже пришла к какому-то решению, — Ну так, чтобы не слишком резко, через недельку. Только вы пока не говорите ничего присяжным, чтобы зря не волновать. А там со следующего понедельника мы перерывчик объявим недельки на три. Соберутся после перерыва — ну, значит, так тому и быть. Не соберутся — это уж не наши проблемы, новых наберем. Кстати, вы о них так уважительно отзываетесь, а хотите знать, как они про вас?