Пионерский выстрел - Игорь Иванович Томин

Тот медленно пятился к кулисам, будто хотел спрятаться за ними. Из-за кулис так же медленно выплыл Микитович, за ним еще двое крепких мужчин в костюмах и галстуках. Встали так, что уходить было некуда. Косуло пришлось вернуться на середину сцены.

– После войны его все-таки посадили за сотрудничество с нацистами. Улик было мало, архивы сгорели. Дали срок, потом по амнистии освободили. Он воспользовался неразберихой в послевоенной стране, поменял имя и отчество, приписал три года к дате рождения, переписал биографию целиком. Стал Иваном Афанасьевичем, – Чернов снова посмотрел на Косуло.

Первый секретарь горкома резко встал и, не оглядываясь, пошел к выходу. В ряду киевской делегации какой-то высокий гость поднял ладонь и кивнул Чернову, мол, продолжайте.

– Он устроился в детскую спортивную школу, дорос до директора. Начал рассказывать детям, как он геройствовал. Красиво рассказывал, я лично по горло наслушался его сказок. И возможно, он так бы и жил до последнего дня своей жизни, если бы мне не попался в архиве один снимок. Группа фашистов позировала на фоне горящей избы. В центре, крупно, стоит Косуло. Да, вот так, как сейчас. И смотрит прямо в объектив. С тем же разрезом глаз, со своими пухлыми губами, с расплющенным книзу носом… Это не один кадр, в архивах хранится целая серия. Мне не хотелось в это верить, я проверял. Сверял метки. Даты. Читал показания свидетелей и протоколы его допросов. Немецкие архивные донесения по этому району Белоруссии. Ошибка была исключена. Палач по кличке Фартук – это и есть наш Косуло.

Голос с балкона:

– Почему вы молчали раньше? – Снова вопрос из зала, на этот раз с галерки.

– Я не молчал. Я собирал доказательства. Одно дело эмоции, другое бумага. Нужно было просмотреть тонны архивных протоколов, переписки, справок, свидетельских показаний. У меня их теперь целый чемодан, и суду предстоит большая работа. И вот я пришел сегодня сюда, потому что из этого человека сделали героя. Когда на моих глазах поменялись местами правда и ложь, я понял, что отныне поиск правды станет делом моей жизни.

Косуло сорвался на крик:

– Это не я! Я ветеран! Я кровь проливал!

– Ты, подонок, проливал кровь детей, женщин и стариков, – ответил Чернов, не повышая голоса. Мужчины в костюмах медленно пошли вперед и встали по обе стороны от Косуло. Не трогали, просто стояли рядом. У сцены стало тесней из-за журналистов, свет софитов бил Косуло в лицо. Он сорвал галстук, жадно хватая губами воздух, шагнул назад, но наткнулся на плечо.

Голос из зала, женский:

– Получается, что все эти годы этот фашистский бандеровец выступал перед детьми… Чему же он научил их?

Инга Хаимовна не выдержала, поднялась:

– Класс, смирно! На выход организованно!

Она махнула рукой. Трубач, дико фальшивя, начал дуть в горн, барабанщик замахал палочками. Дети сломали, смешали строй, кто-то запел «Взвейтесь кострами…», некоторые подхватили вразнобой. У дверей началась толкотня, ремни барабана цеплялись за белые кружева фартуков, от пиджаков отрывались пуговицы, банты увядали, разваливали и свисали смятыми лентами. Вскоре проход очистился.

– Вопросы еще будут? – Чернов смотрел не на чиновников, а в гущу лиц. – Я назвал его настоящим именем. Рассказал, откуда и как он появился. Есть люди, кто подтвердит. Есть много документов. Остальное сделают те, кто обязан это сделать по долгу службы.

Из зала спросили:

– Тогда, в сорок втором, вы его видели близко?

– Так близко, как не пожелаю ни одному человеку на Земле, – ответил Чернов. – Но только потому я сейчас здесь.

В зал вернулась тишина, уже другая. Тяжелая, как приговор, который еще не произнесен, но уже принят.

Глава 60. Тень войны

– Я удивляюсь вашему стоицизму, – сказал Максим, откупоривая вторую бутылку шампанского и крепко удерживая пробку. – Уже на пятнадцатой минуте, как девушки начали скакать по сцене на палках с лошадиными головами, я понял: это искусство не для меня.

– А я, – отозвался Илья, помешивая соломинкой в бокале, – хотел дождаться, когда Д’Артаньян начнет брить голову шпиона гвардейцев. Очень интересно, как они изобразят эту сцену в танце.

– Музыка хорошая, – Валя отпила глоток и посмотрела на коллег поверх бокала. – Все остальное как на новогоднем утреннике.

Они чокнулись. Помолчали. Тост, а точнее подведение итогов, был прерогативой начальника. Но Туманский не начинал без Микитовича. Из зрительного зала донесся взрывной грохот оркестра, дружный топот – похоже, мушкетеры уже поскакали в Лондон. Значит, скоро антракт, и Никифор присоединится к ним.

– Валь, – Илья коснулся ладони девушки. – Как ты?

– Нормально, – коротко ответила она. – Для такого дня «нормально» – это очень много.

– Тогда выпьем за «нормально», – сказал Максим. – Мы отлично поработали, мушкетеры. Один за всех, все за одного.

Он не успел сделать и глотка, как радостно вскинул руку со стаканом вверх:

– А вот и сам господин кардинал пожаловал! – приветствовал Туманский Микитовича, который почему-то на цыпочках зашел в буфет. – А мы тут спорим, досидишь ли ты до антракта. Садись! Шампанского?

Микитович поморщился и отрицательно покрутил головой. Придвигая стул к столу, он открыл портфель, который нес с собой, и выставил на стол две бутылки коньяка «Славутич».

Илья улыбнулся, Валя с пониманием кивнула. На столе звякнули рюмки, появились бутерброды с колбасой и сыром.

– Что ж, поехали, – начал Максим, вытирая губы салфеткой. – Началось все, как вам известно, с фотографии. Чернов нашел ее в пыльных папках Центрального архива Минобороны. Можно было сразу отнести ее в контору, в органы. Но он все-таки еще сомневался. Боялся опозорить невиновного. Вот и придумал этот ход. Проверить реакцию. С Ингой Хаимовной уже был знаком, обещал помочь музею. Поэтому свободно прошел в школу, незаметно проник в музей, прикрепил снимок на стенд. И так же незаметно вышел. Как говорится, повесил крючок с наживкой. Кто клюнет? И клюнет ли?

– Чернов здорово рисковал собой, – вставил Илья. – Если бы Косуло случайно увидел это фото у Чернова – то Глеб умер бы первым…

– Не кажи гоп… – перебил его Максим и взглянул на Никифора: – Как там у вас эта поговорка звучит?

– Не лiзь поперед батька у пекло, – с ходу ответил Никифор и откусил бутерброд.

– Масла в огонь подлил Бусько, – продолжал Максим и на секунду замолчал. – Не ведая того. У него же юмор такой специфический, манера такая – подкалывать всех подряд. Увидел, как Косуло прилип к снимку, и тотчас выдал ему на ухо: мол, что так пялишься, себя ищешь? Сам того не зная, попал в десятку. В самое больное место Косуло попал.

Микитович покачал головой:

– Получается, этой шуткой Бусько обрек себя на смерть?

– Получается так, – кивнул Максим.

– За него, – тихо сказала Валя и отпила из стакана шампанского.

– Дальше просто и страшно, – Максим придвинул