После любви - Виктория Платова

– Кстати, который сейчас час?

Огромные круглые часы, висящие над стойкой (гордостьДоминика, какой-то варяг притаранил их прямиком с бухарестскогожелезнодорожного вокзала), показывают без двадцати час – с учетом времени,потраченного на дорогу в отель, дядюшка Иса не соврал мне. Хотя и не пялился нина какой циферблат.

– Без двадцати час, – подтверждает очевидноеФатима. – Ты сегодня припозднилась.

– Я могла бы вообще не прийти.

– О-о! – округлившиеся глаза Фатимысмеются. – Тогда уже ты огорчила бы Доминика. И вы были бы квиты.

– Я?

– Конечно. Он ведь давно любит тебя…

Женщины, помогающие мужчинам справляться с делами. Вряд лимы с Фатимой когда-нибудь объединимся в профессиональный союз. Мы не подруги,слишком мало у нас общего: Фатима – жена и мать с дальним прицелом наполитическую карьеру в Голландии, я – неизвестно кто, перекати-поле бездетен иобязательств, в мире нет ни одной страны, о которой бы я мечтала перед сном, лежав кровати, баллотироваться на государственные должности – что может бытьглупее, раскладывать пасьянс (о, нет! – гадание) – что может бытьпечальнее? Мы не подруги, но, возможно, она подруга Доминика. Наперсница иутешительница. Иначе к чему это полное тайных смыслов замечание?

Я все-таки уделяла недостаточно внимания людям, которые меняокружают.

– С чего ты взяла, что он любит меня?

– Об этом знают все. Даже Джамиль и Джамаль. –Упоминание о сыновьях вызывает у Фатимы улыбку – мечтательную и покровительственную.

– Вот как! Выходит, я одна не в курсе?

– Выходит.

Фатима – наперсница Доминика. Так и есть.

– У тебя нет глаз, Сашa!

– Да нет. Глаза вроде бы на месте. – Ядемонстративно смотрюсь в зеркальце, которое так и не удосужилась вернутьФатиме.

– У тебя нет глаз! Иначе бы ты давно увидела, как он ктебе относится. Он не ложится, не убедившись, что ты уже легла…

– Интересно, каким образом он в этом убеждается?

– Стоит напротив твоей двери каждый вечер. А потомприкладывает руку к губам и… – Фатима закатывает глаза. – … и… Словом, оншлет тебе поцелуй.

Такой хорошо законспирированной низости я от Доминика неожидала. Если, конечно, Фатима не врет.

– Шлет поцелуй? При большом скоплении свидетелей?

– Не было никаких свидетелей.

– Но ты ведь наблюдала за этим? Или он сам рассказалтебе?

– Он не рассказывал. Я увидела. Один раз, только один.Совершенно случайно. Я меняла белье в номерах на этаже. Доминик очень смутился…

Еще бы он не смутился! Гнилозубое смущение вуайериста,пойманного на месте преступления. Бедняжка Фатима хотела обелить,реабилитировать Доминика в моих глазах, но добилась прямо противоположногоэффекта. Теперь моя ненависть к жирдяю абсолютна.

– Он любит тебя, Сашa. Он – хороший человек… Да уж,хороший.

– Я не хочу больше говорить о нем. Извини.

– Как знаешь, – Фатима пожимает плечами.

– Спокойной ночи.

– И тебе…

…Поднос с двумя грязными тарелками и пустой бутылкойминералки, стоящий на полу, – такая картина открывается моему взору удьявольского номера двадцать пять. Остатки трапезы Спасителя мира, что можетбыть омерзительнее? Увидеть это – все равно что застать небритого Алексамочащимся в подворотне, я зла, я очень зла. Рыбные кости, скомканные, залитыекетчупом салфетки, хлебный огрызок – вот что вечно липнет к подошвамспасителей, вот от чего они непременно хотят избавиться, выставив этороскошество за дверь. В теплой компании рыбных костей оказалась я сама, так невовремя прилипшая к подошве; меня выставили за дверь, от меня поспешилиизбавиться, я зла, я очень зла. Первое желание – грохнуть кулаком в табличку сномером, потребовать объяснений и выставить счет. За бритвенный станок с двумялезвиями, за кровь, полившуюся из носа, за самооценку, упавшую до нуля, заблуждание в темноте и безнадежно испорченный вечер.

И безнадежно испорченную жизнь.

Нужно уметь подавлять желания.

Научившемуся этому – прямой путь в Спасители мира.

Поддев ногой салфетку и отфутболив ее к стене, я отправляюсьв свой номер. Вымыться, выплакаться и бухнуться в постель – это все, чего ясейчас хочу.

Какая наивная, беспомощная детская ложь! Даже Джамиль иДжамаль раскусили бы ее.

Алекс Гринблат – вот кого я действительно хочу.

«Бодливой корове бог рогов не дает», – в этом духевыразилась бы далекая мама, слишком занятая воспитанием трех моих племянников,чтобы переживать еще и обо мне. Если бы дело ограничивалось только рогами! Богне дал мне:

ума;

внешности;

харизмы;

чувства юмора;

чувства собственного достоинства;

умения носить в ушах всякую дрянь с таким шиком, как будтоэто – бриллианты.

Последнее добивает меня окончательно. И заставляет вспомнитьо юной танцовщице из «La Scala». И еще об одной танцовщице – Мерседес, сладкой,как яблоко (я до сих пор не уверена в том, что она когда-либо существовала). Имобеим – существующей и той, чье существование под вопросом, – им обеимповезло гораздо больше, чем мне. Они прекрасны и самодостаточны сами по себе.Мне же, для того чтобы стать самодостаточной, необходимо по меньшей мереумереть. И лучше – не своей смертью. Лучше погибнуть в каком-нибудь теракте. Итогда обязательно найдется хмырь, который назовет меня своей возлюбленной,возведет меня в ранг святых и каждое третье воскресенье месяца будет глушитьводку на моей несуществующей могиле.

Именно так зарабатывают очки худосочные студентики Мишели.Свой Мишель найдется и для меня, он никогда не скажет: «Оставь меня в покое,идиотка», о мертвых – или хорошо, или ничего, это как раз про меня.

Ха-ха.

Кажется, мой Мишель уже нашелся.

Жирдяй Доминик, совершающий тайные обряды перед моей дверью.Ничего более удобоваримого я не заслужила.

Интересно, откуда на платье взялись пятна крови? Одноукрашает подол, другое пристроилось в поясе: платье распластано на полу и издуша, под которым я стою, пятна просматриваются просто отлично. Совсем небольшие,но способные ухудшить и без того не самое прекрасное настроение. В этом я вся:думаю о каких-то пятнах, в то время, когда рушится мир, как только я умудриласьих посадить и почему одно оказалось на подоле, минуя грудь?..

Застирывать их сейчас у меня нет никаких сил.

Завтра. Я со всем управлюсь завтра. Со всем управлюсь и вовсем разберусь.