Варяги и ворюги - Юлий Дубов

Я где-то слышал, что благородные североамериканские индейцы относились к именам архисерьезно. Прежде чем как-то назвать новорожденного младенца, долго советовались с могущественным и всезнающим богом Маниту, привлекая для этого членов племени, специально подготовленных к общению с богом. Они считали, что у Маниту есть особый вампум, как сказали бы теперь — носитель информации о каждом живущем. И если Маниту как следует попросить, то он поковыряется в своем вампуме и порекомендует наиболее подходящее имя, которое будет максимально соответствовать записанному в Книге Судеб жизненному пути младенца.

Надо сказать, что такой подход себя оправдывал. Вот, например, известный из художественной литературы вождь могикан Чингачгук. В переводе на русский язык это означает «Большой Змей». Вполне подходящее имя для вождя. Но когда он только-только родился, никто и понятия не имел, что этот красный комочек станет вождем. Поэтому вполне могли назвать ребенка, скажем, «Дохлым Червяком». Но посоветовались с Маниту и приняли единственно правильное решение.

И сына своего Чингачгук назвал точно таким же образом и очень удачно. Он его назвал Ункасом, что переводится как «Быстроногий Олень». Если помните, в «Последнем из могикан» Ункас постоянно либо куда-то бежит, либо откуда-то прыгает. Настоящий быстроногий олень.

Поэтому индейцам было очень легко общаться друг с другом. Не возникало излишних трудностей.

— Как тебя зовут, незнакомец?

— Мое имя — Мощный Кулак.

— Приветствую тебя, Мощный Кулак. Войди в мой вигвам. Выкури со мной трубку мира. А как твое имя, незнакомец?

— Меня называют — Хилый Таз, о великий вождь.

— Скальпами воинов твоего племени, Хилый Таз, мы оборачиваем копыта наших коней. Уходи, пока женщины не прогнали тебя пинками.

И все было нормально.

Но индейцев развратили огненной водой, истребили и разогнали по резервациям, вследствие чего культура общения с богом Маниту приказала долго жить. И к именам перестали относиться серьезно. Их начали корректировать. Как хронически неисполняемые пятилетние планы.

У одной моей приятельницы был муж, слегка подвинутый на русской истории, викингах, варягах и так далее. Поэтому когда у них родился сын, он решил назвать его Харальдом. Харальд Олегович Стрельцов — нормально звучит, да? Правда, в загсе счастливого отца не сразу поняли и попросили написать специальное заявление, что он дает сыну такое имя, будучи в здравом уме. А когда Стрельцов-старший заявление написал, регистраторша вздохнула и сказала: все равно, исполнится шестнадцать лет — придет менять имя. Как в воду глядела. Через несколько лет Олег Стрельцов встретил настоящую любовь и развелся. Приятельница моя, обидевшись до чрезвычайности, всякие упоминания о Стрельцове ликвидировала под корень и дала ребенку свою фамилию. Получился Харальд Олегович Шнеерзон. Это бы еще ничего, но через какое-то время она повторно вышла замуж и, чтобы ребенок впоследствии не задавал лишних вопросов, сменила ему отчество под нового мужа. В результате возник Харальд Ермолаевич. Ребенок стал возвращаться из школы заплаканным, потому что все называли его Хераль Дерьмолаичем и никто не хотел с ним дружить. Тогда плюнули на все, назвали Иваном. Иван Ермолаевич Шнеерзон. Ну и ладно.

На самом-то деле что Харальд, что Иван, что Олегович, что Шнеерзон — все едино, потому что, когда мальчик вырос, оказалось, что мальчиком он вырос по ошибке, а на самом деле ему надо было вырасти девочкой. И эта ошибка природы была исправлена хирургическим путем, после чего у него… у нее… ладно, пусть у него, чтобы не путаться, обнаружились вокальные данные и теперь он… она… тьфу, черт… он поет песни на радио «Максимум» под именем Стефания. У нас в стране пренебрежительное отношение к именам собственным развилось чрезвычайно. Например, Петр Первый назвал вновь построенную столицу Санкт-Петербургом. Вот вы мне объясните — куда он смотрел? Я уж не говорю, что это и на трезвую голову не выговоришь, четыре согласные подряд, «нктп», тьфу! Да и вообще. Какого рожна русский город должен называться по-немецки? В великом и могучем слов не хватило? Поэтому когда началась война с германцами, город немедленно, очень патриотично и с нескрываемым удовольствием, переименовали в Петроград. И всем сразу стало легче. Питер и есть Питер. Удобно. Но когда война закончилась, произошла революция. И из Петрограда получился Ленинград. Потом прошло какое-то время, выяснилось, что революция и все, с ней связанное, было трагической ошибкой, и, дабы развязаться с проклятым наследием, опять вернулись к исходному названию. Теперь у нас есть город Санкт-Петербург, в нем Петроградская сторона, а при них Ленинградская область.