Трем девушкам кануть - Галина Щербакова

– Ты заметил, – говорила она ему, – что плебея и лавочника Чехова подняли на плечи плебеи и лавочники? Ты заметил их сладострастие по выдавливанию из себя капель рабства? Всякий другой, осознав рабство, рвет цепи, эти же выдавливают гной из прыща. И возникает, дружок, сепсис. Общее отравление рабством. Какая там свобода!

И ему сводило скулы от отвращения и хотелось выть. Вообще выть хотелось часто. Подпирало к горлу и почти душило. И тогда шел из него вой, который он научился превращать в смех. Или там в слезы. Согласно ситуации.

– Маленький ты мой рабишко из Таганрога! – говорила эта, в общем, даже немолодая женщина. – Не умеешь рвать цепи, не умеешь!

Любимая ее тема. Которая рождала в нем физиологическую ненависть почему-то именно к Маше. Надо же! На какое дно она его опустила даже по сравнению с Ритой. В детдомовский мрак. В детдомовское счастье – дом, крыша, сирень, и петух кричит…

А эта… Каждый раз, каждый… «Повязанный рабчонок!» – смеялась она. И тогда он ненавидел обеих. И Риту, и Машу. Провинциальных дур и клуш. Маша сказала: «Запросто. По-хорошему не хочет, будет по справедливости. Время, Лодичек мой, идет вперед, а не назад. А я еще хочу ребеночка от тебя родить. Знаешь, какая польза дитю от моря и клубники?»

Он превратил вой в смех. А московская Лодя на бланке, которых у нее миллион, хохоча, писала заключение по забубенной энциклопедии. «А для чего это тебе, сыночек?» – «Пострашней, – просил он, – пострашней!» Чтоб сказать тестю: «Не будем ей делать больно, она ведь ушла от этого». Яд был тот самый, замечательный. Надо было просто воткнуть его в конфетку, булавочкой, как в крыжовник, но у Маши было лучше – шприц. Он пришел к ней ночью сказать спасибо. Еще не настала пора решать с ней. Еще было нельзя. Еще оплакивали Риту. Но уж больно удачный случился момент. Колика, которая начиналась снова. Все было до гениальности просто, если б не ты, Юрай.

Из-за тебя задумалась милиция. Он сам видел на незамутненном лбу прокурора поперечную линию глубокой мысли. Темный милиционер пошел задавать вопросы, на которые, как говорят в Одессе, рассчитано не было. Как раз накануне, как раз… Его на улице остановила девчонка, которая в школе хотела резать из-за него вены. Он тогда привел ее, и они тихо, тихо, чтоб не слышала соседка-учительница, под шепот музыки катались по полу, и он рассказал, что надо разыграть одного милиционера, который не понимает простых вещей, а шутка и смех – самые лучшие учителя. Девчонка, обессилевшая и потрясенная от впечатлений и ощущений, была согласна на все. Не молоденький же он козлик, от которого только колени сыреют и головная боль, а знающий мэн. Школу Лоди-дамы он положил на Олины лопатки, как на музыку, да прибавил дикости Маши. «Девочка сказала: все сделаю, как надо! Все! Только чтоб с тобой. Жаль ее, дуру, но кто не рискует, тот не пьет шампанского».

Где она, эта девочка? В каком шурфе? На каком дне?

Все время крутился этот кретин из Москвы. Все время. Еще тот, конечно, сыщик, но ему и этот был не нужен. Пришлось за ним следить. Пришлось немножко пугнуть. Без проблем вопросы. Лодя-дама сказала, что таких, «как этот Юрай», топят в ведре. Нормальная селекция. В конце концов, человек наполовину животное, на девять десятых вода, на треть дерьмо, а эта хрупкая субстанция, коя и есть человек, сдувается, как пыль. Фу!

* * *

Они вышли из лифта, веселые и довольные. Или как лучше? Веселые и довольные, они вышли из лифта.

– Привет вам, Лоди! – сказал Юрай, протягивая цветы Лидии Алексеевне. – Вы же меня приглашали?.. И я у ваших ног.

– Боже! Кого я вижу! – защебетала Лидия Алексеевна, открывая дверь, и первое, что увидел Юрай при щелкнувшем свете, – сортирную лужайку.

Лодя поставил чемодан и сумку с теми самыми чертовыми ботинками.

– На подоконник, пожалуйста, – сказал Юрай. – И будет совсем как дома.

– Пошел ты, – ответил Лодя. И Юрай отметил: он не боится. Ничуть. Ну может, чуть-чуть, капельку, но нет у Юрая верха даже сейчас, когда он все знает и все понял.

– Напомнить историю? – спросил Юрай.

– Давайте! Интересно! – засмеялась Лидия Алексеевна. – Я обожаю ужасы.

– Пошел он к черту, – процедил Лодя. – У него нет никакой истории. Иначе он пришел бы не один, а то и вообще не он. Ложь! – закричал он на Юрая. – Я не хочу слушать твою ложь! Ты вонючая бездарная ищейка, ищешь не там и не того.

– Там и того, – твердо сказал Юрай и взял Лодю за запястье. На руке не было часов, но зато остался четкий белый след от «Сейки». – Я заметил это еще дома, когда ты приезжал на мотоцикле пудрить мне мозги. А Иванычу часы нравятся.

Юрай отбросил Лодину руку.

– Гад, – сказал он, – гад! Оля? Куда дел девчонку?

– Слушай, – спокойно сказал Лодя женщине, – вызывай милицию. Его пора вязать.

Она подошла близко к Юраю и смотрела на него с нескрываемым любопытством.

– Между прочим, – сказала она врастяжечку, – после того, как вы меня водили в редакции в темный угол, я сняла побои. Вот еще остался синяк с тех самых пор, – она задрала юбку, демонстрируя черный подтек в весьма близком приближении к деликатному месту.

– Врешь! – сказал Юрай. – Врешь! Я знаю, как это делается. Как с Ритиной справкой.

– Голубчик! – засмеялась она. – Ты же сумасшедший! Это кто ж такая Рита?

– Не надо, Лодя, – сказал Лодя. – Я ему скажу одну малюсенькую вещь. Слушайте сюда, товарищ Юрай. Если… Если… Если вы еще раз здесь ли… Или в другом месте… Устно… Или, не дай бог, письменно… Начнете плести свою ахинею… Я не знаю другого способа, как сделать больно вашей одинокой маме… Я говорю это с печальной ответственностью. Едва на меня или на нее, – он обнял Лидию Алексеевну, – брызнет или капнет. А сейчас пошел вон, подонок… И забудь, как меня зовут…

– Вообще-то я его приглашала, – смеялась Лидия Алексеевна. – Так, может, выпьем за мир во всем мире?

– Тогда я уйду, – сказал Лодя. – Тогда без меня.

– Ну, ну… – Лидия Алексеевна насмешливо смотрела на Юрая. – Видишь, малыш, мой мужчина против тебя. Придется тебе уйти… И придется послушаться. У тебя без вариантов, дружок… Без!

И Юрай ушел. Он напился в первом попавшемся кафе и уже не помнил, что было потом. Почему-то оказался в гостинице «Юность» и разбил там стекло. Лежал на диване в холле и слышал, как какая-то женщина уговаривает милиционеров, потом женщина наклонилась к нему, и он не мог понять, откуда он ее знает.

– Ты кто? – спрашивал он. – Ты кто?

И слышал в ответ:

– Свинья! Свинья!

Очнулся дома, трещала голова, мерзкий запах вызывал тошноту, но уже было нечем рвать… Он был грязен, противен, слаб… На столе лежала записка: «Ты мне должен 1540 рэ за разбитое стекло… Я не такая богатая, чтоб ждать долго. Н.».

Он не мог понять, кто такая «Н.».

Позвонили из редакции, чтобы выяснить, где его носят черти и как им отвечать милиции?