Философ - Джесси Келлерман

Как ни пыталась Альма умаслить меня, мне все равно казалось, что я стал для нее человеком второго сорта, а из-за новости, услышанной от Ясмины, чувствовал себя отвергнутым вдвойне. И я попросил Дрю собрать друзей на празднование моего дня рождения, – попросил, думаю, в отчаянной попытке как-то подправить мое пошатнувшееся самомнение. Если учесть, что времени у Дрю было мало, работу он проделал впечатляющую, набрав народу на целых две кабинки одного из местных баров – знакомых, которых я не видел со времени переезда к Альме, а если и видел, то не разговаривал с ними. Дрю хватило ума ограничиться одними мужчинами – коллегами по философскому отделению, аспирантами, там же были пара адвокатов и пара бизнес-консультантов. Как я поживаю, никто из них не спрашивал. Все спрашивали, не хочу ли я выкурить еще одну «Корону». Я хотел.

Потом кто-то поинтересовался, что происходит, когда тебе исполняется тридцать один год.

– Ты вступаешь в четвертый десяток лет.

– Нет, в четвертый десяток вступаешь, когда тебе исполняется тридцать. Это как с двухтысячным годом.

Разрешению этого вопроса и была посвящена большая часть вечера. Особенно много мне говорить не пришлось, за что я был благодарен. И, поскольку я сидел тихо, никто из подходивших ко мне, чтобы попрощаться и извиниться за ранний уход (работа, дети, будний вечер), не заметил, насколько я пьян, хоть я и добавлял к рукопожатию медвежье объятие. Оу! Ты как, в порядке? Да, в порядке. На деле же мне не терпелось тяпнуть еще одну.

В половине двенадцатого остался только Дрю.

– Ясмина помолвлена, – сказал я.

Брови его поползли вверх:

– Ишь ты!

Я допил остатки моего пива:

– Да уж.

Когда мы вышли на улицу, он поймал такси.

– Знаешь что, – сказал я. – Ты поезжай. А я пройдусь.

Он сразу понял, что спорить со мной бессмысленно. Пожелал мне счастливого дня рождения и уехал.

Я поплелся через «Выгон», спотыкаясь в весенней грязи и напевая под нос скорбную мелодию, происхождения которой припомнить не мог. Промурлыкал ее раз, потом еще раз, и наконец до меня дошло – Дакиана, это ее, какая-то цыганская песня, которой она любит будить меня и которая порождает во мне тягу к пирогам и самоубийству. Получи, товарищ. Вдоль Мэсс-авеню оранжево светились натриевые фонари. Воздух попахивал хлоркой. Сырой, возбуждающий запах. Я шел, пошатываясь и рыгая, в сторону Портер-сквер – окончательное место назначения неизвестно. Скоро покажется Дэвис-сквер. Почему тут что ни площадь, то и «сквер»? Планировщик города страдал четырехугольным фетишизмом. И никакие они не квадратные – все эти «скверы». Гарвард-сквер треугольная. Портер-сквер – трапеция. Инмэн-сквер – просто-напросто перекресток. А, вот он, дом, в котором я жил с Дороти, Келли и Джессикой. Я помахал рукой их этажу – надеюсь, они уже нашли себе жиличку, четвертую сторону квадрата. Как ее могут звать? Алисон. О нет. Миюнг. Звать ее должны Миюнг, а учится она на, ммммммм, на юридическом, в его приготовительной школе. И орать будет громче их всех, чтоб за две мили было слыхать.

Около бара «Колючка» стояла, покуривая, небольшая толпа. Пробираясь сквозь нее, я почувствовал, как на плечо мне легла чья-то рука.

– Привет.

Я неторопливо обернулся.

– Привет, – сказал мужчина. Его улыбка пыхнула табачным дымком.

Эрик.

Если бы я пребывал в каком-то другом состоянии, то пошел бы себе дальше, не желая, чтобы кто-нибудь увидел меня рядом с ним. Однако сейчас настроение мною владело экспансивное.

– Добрый вечер, – сказал я и поклонился в пояс.

Компанию ему составляли две женщины – бостонские ирландки, грузные блондинки с ногтями, покрытыми одинаковым жутким пурпурным лаком. Единственное приметное различие их состояло в том, что у одной пупок был с пирсингом, а у другой нет.

– Джои, так?

Меня даже смутила радость, которую я ощутил от того, что он помнит мое имя, – такая радость, что я и поправлять его не стал. Памятливость Эрика ничего для меня означать не могла. Однако означала.

– Точно. А вы Эрик. А ваши обворожительные дамы?

– Линдсей.

– Дэбби.

Кто из них кто, я так и не усвоил, поскольку в голове моей они уже обозначились как Пупок и Непупок. Я поклонился обеим.

– Честь и высокая привилегия для меня, – сказал я.

Обе хрипловато рассмеялись. Одна предложила мне курнуть. Я ответил отказом, пояснив:

– Вынужден беречь здоровье. Сегодня мой день рождения.

– Круто, – сказала Непупок. – Поздравляю.

Я поклонился еще раз.

– За это следует выпить, – сказал Эрик. Он взял Пупок за руку, и они вошли в бар. Я взглянул на Непупок, она улыбнулась, взяла за руку меня и потащила за ними.

В баре гремела музыка. Мы нашли себе место в углу, Эрик отправил девушек за выпивкой. Они с удовольствием подчинились и скоро вернулись с подносом, на котором стояли полные до краев стаканчики.

– Текииила, – сообщила Пупок. Говорила она с густым бостонским акцентом.

Все сыпанули себе на языки соли, выпили и закусили лимоном. Эрик послал девушек за пивом – отполировать.

Когда они отошли, я спросил – Пупок его подружка?

– Я с ними только что познакомился.

– Почему же тогда они покупают нам выпивку?

Даже напившись вдрызг, я всегда могу обнаружить логическую неувязку.

Он пожал плечами, подмигнул. Приобретя при этом сходство с Альмой – настолько разительное, что я едва не вскрикнул.

Дальнейшее вспоминается мне урывками. Помню, что мы продолжали пить. Помню, как все сравнивали свои татуировки. У Непупок на лодыжке резвился дельфин. Пупок повернулась к нам спиной, задрала юбку и показала «племенной» рисунок на пояснице. У Эрика имелся на одном плече АК-47, а на другом до странного старомодная – похоже, татуировщик скопировал разворот охотничьего журнала – голова оленя. Когда я сказал, что у меня татуировки нет, разговор пошел о том, что мне лучше изобразить, когда (не если) я надумаю ею обзавестись. Пупок высказывалась в пользу колючей проволоки вокруг бицепса. Непупок, похоже, считала, что во мне присутствует нечто китайское.