Ярость жертвы - Анатолий Афанасьев

Москва ночью — мертвая зона. Впрочем, такая же она и днем, хотя это не так заметно. Сбивают с толку потоки машин, разукрашенные иномарками, и множество бодрых, сытых, оживленных молодых людей обоего пола, которые носятся по городу как очумелые. Но сам город уже мертв. Мне больно об этом говорить, потому что я коренной москвич и все человеческое в великом городе исчахло на моих глазах.

Ночью, в полудреме, Москва всеми своими порами источает гниль и ужас. Злодейство для нее не новость. Веками кого только не мучили, не пытали и не убивали в ее закоулках, но Москва не горевала, ей всегда удавалось, встрепенувшись, стряхнуть с себя мерзость человеческих деяний, когда они достигали вопиющего предела. Сегодня впервые она не сдюжила, и нарядные пестрые гирлянды западной рекламы, навешанные на полутруп, придавали ее тихому умиранию зловещий оттенок.

Эта ночь была особенной. То ли я все же чересчур понервничал в проклятом притоне, то ли вообще как-то стух после тридцати, но ехал на своем стареньком «жигуленке» по Москве, как сквозь тоску, точно плыл по воздуху в сонном отупении и даже не был уверен, что направляюсь именно в свою одинокую холостяцкую берлогу на Профсоюзной.

Свернув к кинотеатру «Улан-Батор», откуда рукой подать до моего дома, я заметил в телефонной будке женскую фигурку и, проехав по инерции еще немного, невольно затормозил. Надо сказать, что если я и был когда-то искателем приключений подобного толка, то очень давно. Но морок все длился, и эта нелепая женщина посреди глухо уснувшего (умершего?) города вписывалась в него как нельзя лучше. Я глядел на нее через стекло. Тоненькая, странно замершая, с неразличимым в полумраке лицом. Третий час ночи. Кто бы это мог быть? Одурманенная наркотиком ночная фея? Несчастная, не ведающая пути беженка из страны победившей демократии? Призрак дамы с камелиями? От ее таинственного присутствия в двух шагах от моего дома веяло томлением скорой или уже случившейся беды. Кряхтя и позевывая, я выбрался из машины и пошел к будке. Даме было на вид лет двадцать пять — худенькое, большеглазое личико.

— Привет! — сказал я. — Лишнего жетончика не найдется?

— Вы хотите позвонить?

— Конечно, но все закрыто. Негде жетон купить.

Чтобы ее не напугать, я не подошел близко и говорил чуть виноватым тоном человека, который сознает, что его поведение неприлично, но подчиняется чрезвычайным обстоятельствам. Опасения оказались напрасны: девушка не испугалась.

— Ничем не могу помочь. У меня было два жетона, но автомат их проглотил.

Она не была похожа на проститутку, и улыбка у нее была хорошая.

— Да? — удивился я. — И чего же вы теперь ждете?

— Не знаю. Я задержалась в гостях и опоздала на метро.

— Поезжайте на такси.

— На такси у меня нет денег. Я далеко живу.

— Что же, вы собираетесь стоять здесь всю ночь?

— Ну и что такого? Осталось-то часика три. Сейчас лето, не замерзну.

— И вам не страшно?

— Страшно, конечно, да что поделаешь.

— А где вы живете, далеко?

— Аж в Текстильщиках.

— Хотите отвезу?

— Спасибо, что вы, не надо!

Все-таки осторожничала, не такая уж была отчаянная. А там кто знает, может, я ей просто не подходил по каким-то причинам в провожатые. Женский умишко прихотлив. Следовало откланяться, но что-то меня удерживало. Внезапно я понял что. Морок, томивший меня всю дорогу, исчез, как только мы с ней заговорили, и ночная Москва обернулась своим давним, утешным ликом.

Девушка вдруг сказала:

— Не угостите сигареткой?

Я ушам своим не поверил, но ответил находчиво:

— Пойдем в машине покурим. Чего на ветру стоять.

Никакого ветра не было и в помине, теплый предрассветный воздух ласкал душу, но она пошла, словно только и дожидалась именно этого приглашения. Выступила из будки и пристроилась рядом, изящно, гибко качнувшись на высоких каблуках.

В машине мы продолжили светский разговор.

— У тебя там кто в Текстильщиках? Родители?

— Ага.

— Небось волнуются?

— Не-е, привыкли.

— Часто не ночуешь?

— Иногда приходится.

— Но ты же не проститутка.

— Пока нет. Пробовала, не получается.

— Почему?

— Что — почему?

— Почему не получается?

— Характера, наверное, не хватает. Я слабовольная.

Слово за слово, познакомились. Ее звали Катя. Меня — Александр Леонидович. По своей дневной специальности она была чертежницей и работала до сих пор в каком-то загнивающем бывшем НИИ. Ее сегодняшняя история, похоже, была связана как раз с очередной попыткой надыбать денежек натуральным женским промыслом. Но попытка опять сорвалась. Я не понял почему. Кажется, что-то было неладно с клиентом. Или, скорее всего, с ней самой. Ко второй сигарете я уже понял, что девушка не совсем как бы в нормальной кондиции. Она была со мной так поспешно откровенна, как со старым приятелем, но то и дело путалась и умолкала на полуфразе. По ее словам выходило, что некий старый хрен из их института, важная научная шишка, давно за ней ухаживал и, наконец, до такой степени воспламенился, что предложил руку и сердце. От лестного предложения Катя уклонилась, но, жалеючи одинокого, несчастного старика, пообещала иногда наведываться к нему в гости. Именно сегодня это в первый раз и свершилось. Но что там между ними произошло и почему она среди ночи оказалась на улице, осталось тайной.